Кавказский рубеж 10 (СИ) - Дорин Михаил - Страница 14

Я промолчал, но потом и ещё кто-то решил вставить «пять копеек».

— 441-й, побыстрее, — подгонял нас сзади летящий.

— Кому-то напомнить три случая спешки⁈ — произнёс я в эфир.

— Понял, 002-й. Виноват, — моментально исправился «торопыга».

Полёты второй смены закончились, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая бетонку в густые оранжевые тона. Гул турбин стих, и над аэродромом повисла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после интенсивной лётной смены.

Возле КДП, выстроившись в шеренгу, стояли курсанты, с которыми я сегодня летал. Уставшие, с надетыми на голову шлемофонами, но довольные. Лётный день состоялся.

Я спокойно, без лишних эмоций разобрал ошибки.

— Сомов, как и Петрухин, на посадке скорость гасишь рано, проваливаешься. Следи за вариометром. Сивошвили, повтори радиообмен. У тебя всё, но только не доклады, чётче надо говорить. Петрухин, подтяни работу с арматурой кабины.

Закончив разбор, я скомандовал:

— Всем спасибо, вольно.

Курсанты, гомоня и обсуждая полёты, побрели в сторону казарм. Мы остались вдвоём с инструктором.

— Насчёт Петрухина. Чувство полёта есть, но зажат сильно. Боится ошибки, боится ответственности. Я его сегодня немного «разморозил», курткой приборы закрывал, заставил на горизонт смотреть. Пошло дело.

Ковалёв понимающе кивнул:

— Да, я заметил, он после зоны другой вылез. Глаза горят.

— Вот чтобы этот огонь не погас и страх не вернулся, надо закрепить. Запиши ему в план ещё три-четыре полёта в зону. Пусть налетается, пусть руки привыкнут к правильным движениям, чтобы он перестал думать о приборах и начал думать о полёте.

— Понял, товарищ подполковник. Сделаем.

— Добро. Иди отдыхай.

Я пожал руку Ковалёву и он поспешил догонять своих подопечных. Я остался один посреди огромного бетонного поля. Развернулся и не спеша пошёл в сторону штаба. Мне нравились эти минуты. Аэродром словно выдыхал после тяжёлой работы. Запах керосина смешивался с ароматом весенней влажной земли и первой травы. Где-то вдалеке чирикнула птица. После рёва двигателей этот звук казался оглушительно громким. В такие моменты чувствуешь удовлетворение, что день прожит не зря и парни стали на шаг ближе к небу.

Я шёл, расстегнув ворот куртки, подставив лицо вечерней прохладе. Вдруг сзади послышался нарастающий шум мотора и шуршание шин по бетонке.

Ко мне подкатил командирский УАЗ-469 с брезентовым верхом. Машина резко затормозила, скрипнув колодками. Дверь распахнулась, и с пассажирского сиденья вылез сам командир полка — полковник Игнатьев. Вид у него был озабоченный, фуражка сдвинута на затылок.

— Сан Саныч! Стой, разговор есть.

Я подошёл к машине.

— Что-то случилось?

Игнатьев вздохнул, достал из нагрудного кармана сложенный листок бумаги. Это был бланк шифрограммы.

— Случилось, Саня, случилось… Телеграмма пришла. Срочная.

Он постучал пальцем по бумаге и показал мне.

— Тут твоя фамилия.

— Вижу, командир. И… что тут?

— А вот это, Саня, нам с тобой сейчас и предстоит расхлёбывать. Садись в машину, поехали в штаб, не для улицы разговор.

Глава 6

УАЗ трясло на стыках бетонных плит, но я этого почти не замечал. В руках у меня плясал бланк шифрограммы, напечатанный на желтоватой бумаге. Приказ, не терпящий возражений. Я ещё раз пробежался глазами по тексту шифрограммы. Всё предельно чётко — передать два борта Ми-24П, командировать инструктора. Ну и, как нетрудно догадаться, этим человеком был я.

Вроде бы ничего особого, но есть нюанс.

— Бамбоура? — переспросил я, не отрывая взгляда от строчек.

— Она самая. У них там раньше было звено Су-27 и отряд вертолётный на Ми-8. Теперь сформировали 215-ю отдельную вертолётную эскадрилью. Правда о технике не позаботились, — буркнул Игнатьев, когда мы проехали ту самую стоянку боевых вертолётов.

Как-то всё не «бьётся» с происходящими событиями. Войска из Европы вывели, но именно сейчас формируют новую часть. И не где-нибудь, а в нестабильном регионе страны.

— Эх, Саныч, Гудаута! Полоса прямо у моря. Там и пляж есть… ну с тётками голыми, — заулыбался Игнатьев.

Водитель, который был простым рядовым осеннего призыва, начал смеяться, но его тут же остановил грозный взор Петра Алексеевича.

— Виноват, товарищ командир, — сказал солдат, шмыгнув носом.

— Вот-вот! Мал ты ещё, чтоб на такие пляжи ходить. Так вот, Сан Саныч, у моря-то у моря, но поработать придётся. Ты полностью прочитал?

Ещё бы! Серым по жёлтому напечатано, для чего мне туда нужно отправиться.

— «Оказание методической и практической помощи в освоении нового типа авиационной техники, упражнений Курса Боевой подготовки и полётов в горной местности». Как бы ничего сложного, — ответил я, протягивая командиру телеграмму.

Игнатьев молча взял и повернулся ко мне, расстёгивая куртку. Он посмотрел на меня с одобрением. Видимо, ожидал вопросов, просьб остаться или ссылок на семейные обстоятельства. А может просто готов был услышать что-нибудь вроде «а других лётчиков нет в советских ВВС»?

— Вот за это тебя и ценю, Саня. Без соплей и лишних вопросов. Сейчас в кабинете ещё поговорим.

Машина остановилась у самого входа в штаб, и мы с Игнатьевым вышли.

— Вертолёты нужно подготовить. Может где-то подремонтировать, проверить, контрольный полёт сделать.

— Мы же не сами будем их перегонять? — спросил я.

— Нет. Перегоним их в Ульяновск. Там их загрузят в Ан-124 и на нём уже отправитесь в Гудауту. Может с вами полететь… да не! Начальник училища не отпустит, — расстроенно сказал Игнатьев, когда мы вошли в штаб.

Дежурный по полку уже вскочил, едва не поскользнувшись на бетонном полу. Игнатьев только махнул рукой, пролетая мимо вертушки проходной.

В стороны разбегались офицеры с папками, девушки из строевого отдела и кадров. В кабинетах были слышны звонки телефонов, ругательства на плохую работу подчинённых и ощущался аромат кофе. Жизнь шла своим чередом. Полк жил мирной жизнью, готовясь к майскому выходному.

— Я вот что думаю… — начал говорить Игнатьев, но тут нас прервал топот бегущего к нам человека с огромной кипой бумаг.

Это был наш начпрод капитан Сидоренко с кипой накладных и выражением лица, как будто у него украли очень вкусную конфету.

— Товарищ полковник, беда! Вот самая настоящая! Не знаю, что делать.

Игнатьев закатил глаза и посмотрел на меня. «Шарообразный» Сидоренко обычно приходил к командиру с такими проблемами, которые бы мог решить и старшина роты. В худшем случае — начальник склада.

— Что случилось? — спросил командир, вставляя ключ в замочную скважину.

— Лимиты на этот месяц выбраны. Получать неоткуда, осталось только НЗ. Командир, мы скоро курсантов не сможем кормить…

Тут у Игнатьева выпал ключ из рук. Он не стал его поднимать и повернулся к Сидоренко, поставив руки в боки.

— Сидоренко, ты у меня сам мясо родишь сейчас! Хоть сам кабаном стань, но чтобы кормёжка была у «орлят». Не знаешь, что делать? Сан Саныч, твои предложения?

Когда у армии были проблемы, во все времена её спасал народ.

— Надо в совхозы обратиться. Мы им обычно помогаем с «авиационной» поддержкой. Думаю, что нам не откажут. Рядом находится 3 совхоза — Дежинский, Осинский и…

— Достаточно, Сан Саныч! Вот видишь, Сидоренко! Просто нужно головой подумать и вопросы правильные задавать. Давай мне сюда свои бумажки и через 40 минут ко мне. Я сейчас решу вопрос.

Начпрод ушёл, и мы вошли в кабинет. Внутри царила идеальная, почти стерильная чистота, резко контрастирующая с суетой внешнего мира. Огромный Т-образный стол для совещаний, накрытый традиционным зелёным сукном, был пуст. Никаких бумажных завалов, пепельниц с горами окурков или грязных стаканов. Только массивный письменный прибор из малахита, где ручки и карандаши стояли строго по ранжиру, да графин с водой на серебристом подносе, накрытый гранёным стаканом.