Харза из рода куниц (СИ) - Гвор Виктор - Страница 50

«Стокгольм» стартовал из Стокгольма и, благополучно миновав Ла-Манш, в прямой видимости галльского Бреста лихо протаранил италийский лайнер «Андре Дюбуа», пропоров бульбом почти сорок метров борта. Италиец через несколько часов затонул, а «Стокгольм», отделавшись легким испугом и облупившейся краской, продолжил путь.

Благополучно пересёк Атлантический океан, обогнув мыс Горн, направился к берегам Австралии. И налетел на мель в проливе Полонского, куда попал, видимо, наущением божиим, ибо штурманы «Стокгольма» не только не смогли дать на соответствующий вопрос вразумительного ответа, но и оказались удивлены, узнав, что прошли вдоль Японии, ее не заметив. Курильчане, сами по себе люди не злые, скандинавов приняли радушно, дали команде и пассажирам побродить по твёрдой земле, объяснили штурманам дорогу и отправили судно навстречу его судьбе.

В Австралию 'Стокгольм не пошел. Продравшись через лабиринт Филлипинских островов, лайнер вырвался на оперативный простор, где налетел на рифы в прибрежных водах Шри-Ланки, где ни до, ни после этого происшествия даже мелководья не находили.

После очередного ремонта гордый покоритель морских просторов пересёк Индийский океан и на подходе к Мозамбику нашёл айсберг, встречу с которым не пережил. Только удивительная способность «Стокгольма» влетать в неприятности в прямой видимости от более-менее лояльных берегов позволила обойтись без катастрофических жертв.

Так что удивить кунаширцев большими судами было трудно. Тем более, кораблями! Граница, всё-таки, Японию невооруженным глазом видно. Постоянно курсировали у острова сторожевики пограничной службы, шествовали по строго секретным маршрутам эскадры корветов, фрегатов и эсминцев Тихоокеанского флота, возглавляемые крейсерами.

В мире, где не было мировых войн, а последняя крупная схватка между сильнейшими державами ойкумены случилась аж две с лишним тысячи лет назад, оружие массового поражения конечно развивалось, человек не может без Большой Дубинки. Но приоритетным это направление стать не могло. Бесконечные родовые войны и периодические операции по присоединению к империям очередного лимитрофа или принуждениям отступников, подталкивали совершенствование легкого стрелкового и артиллерии, а не баллистических ракет и тактических зарядов.

Основной морской силой оставались бронированные артиллерийские корабли, по меркам привычного Харзе мира, застрявшие где-то в 1940-х, слегка разбавленные авианосцами. Но с трубой пониже и дымом пожиже: по рукам замечтавшихся адмиралов больно прохаживалась стальная линейка экономики. Во всём мире линкоры могли себе позволить лишь Скандинавский союз, Франкская, Российская и Сибирская империи. Первым трём такие корабли могли потребоваться для борьбы друг с другом, и потому они их строили, а поскольку борьба эта проходила по разряду голой теории, то строили мало. По большому счету, чтобы было на чем катать главкомов на рыбалку.

Сибирякам же воевать линкорами было не с кем. Для японцев вполне хватало кораблей кратно легче, а представить нашествие краснокожих на сотнях каноэ фантазии не хватало даже писателям, отведавшим тонких грибов. Поэтому основными тяжелым кораблями на Тихом океане были легкие крейсера, похожие на советские корабли проекта 68-бис[1], разве что с вертолетом на корме.

Именно такой крейсер и пожаловал на Кунашир. Заявился без приглашения, скучно игнорируя запросы диспетчерской службы порта и пограничников, подошёл так близко к берегу, как позволяла глубина, и стал на якорь, направив жерла орудий главного калибра на жилища, сарайчики и ангары посёлка.

Корабль этот был на островах хорошо известен. Крейсер «Жемчуг», флагман Владивостокской флотилии. Головной в серии из четырех кораблей, несущих службу по всей Северно-Восточной Пацифике, «Изумруд» базировался в Николаевске-на-Амуре, «Алмаз» и «Рубин» — на Магадане. Двести с гаком метров в длину, полсотни в высоту, хищные зализанные обводы, дюжина шестидюймовых орудий, десяток универсалок в сто мм, тысяча триста душ экипажа и месяц полной автономности.

Командовал «Жемчугом» капитан первого ранга Ежи Чарторыйский, третий сын младшего брата князя Чарторыйского, как многие низовые родовичи, пошедший на службу империи. Грубого и заносчивого каперанга не любили ни подчинённые, ни сослуживцы его уровня. Прозвище Лысый Ежик, приклеившееся к Ежи задолго до того, как голова каперанга потеряла юношескую шевелюру, говорила сама за себя. Но княжеский титул, высокое положение Чарторыйских, умение самого Ежи налаживать отношения с сильными мира сего и полное отсутствие щепетильности благоприятствовало продвижению по службе куда лучше, чем абстрактные навыки в командовании людьми или управлении кораблём. Сам факт, что здесь и сейчас присутствовал именно «Жемчуг», точнее некуда характеризовал его командира.

Корабль, по-хозяйски расположившегося в Южно-Курильской бухте, изображал из себя неопознанку: грот стеньга, как и остальные мачты и флагштоки, не были обременены флагами, зато борта украсили свежие пятна черной краски. Правда на левой скуле назначенный художником матросик с целью экономии ресурса не лил краску ведрами, а аккуратно замазал белые линии, в результате чего название[2] сменило цвет и обрело очертания, свойственные надписям на заборах, но было вполне читаемым. Впрочем, и без того от этой конспирации за версту несло шизофренией.

Решив, что местные достаточно созрели, каперанг соизволил выйти на связь:

— Завали, малохольный! — прервал Ежи дежурного, зачитывающего стандартное требование идентификации. — Я вам, курвам, тут по камушку всё развалю! Что ты мне зробишь своими ковырялками? Краску поцарапаешь? И за краску ответишь, быдло! Слухай тутай! Твой пахан спёр бабу у шановных панов! Если не хочешь, чтоб я вам тут, гони взад княжну Нашикскую. И Тимошку Ашира, с сыкушкой малолетней. Бабу за бабу! У тебя годына. Понял, малахольный? Да! Два мильена отсыпь! За беспокойство, — и отключился.

Чарторыйские перебрались в Сибирь два века назад, а полностью обрусели намного раньше, но Лысый Ежик нахватался западно-славянских слов, и вставлял их к месту и не к месту. Из лексикона кандальников и прочего ворья, он тоже немало позаимствовал.

— Клоун, — бросил Харза, неплохо знавший польский. — Стрелять он не рискнет. Сколько бы ему ни отсыпали, но такой фокус, даже командующий эскадрой не прикроет.

— Что? — не поняла Надя.

— Приказ у него есть, — пояснил Тимофей. — Но устный. А значит, стрелять не будет, как бы не пыжился. Надеется, что испугаемся, поторгуемся и тебя выдадим. На большее никто не рассчитывает, или я ничего не понимаю в высшем командном составе.

Куницын был прав. Приказ, отданный каперангу, предусматривал исключительно «освобождение» княжны. Вице-адмирал Руднев, командующий Владивостокской флотилией, не собирался устраивать войну на территории собственной страны. Надо было прийти, поговорить, забрать спорную княжну и доставить её на базу, где передать заказчику. По возможности не утопить собственный корабль. Откуда «мокрому генералу» было знать, что всегда вежливый и предупредительный Ежи, в душе хамло и самодур? Хотя должен был бы знать, честно говоря. Первые отделы при любой власти работают.

Разумеется, Чарторыйский, при всей своей наглости, не собирался устраивать бойню и прочее «копенгагирование»[3], заменяя в случае неудачи, почетную отставку с правом ношения мундира, пенсией и повышением в звании, на каторгу или высшую меру.

Для Харзы всё это оставалось догадками. От неадекватного командира корабля можно ожидать чего угодно. А что являлось причиной неадекватности, в данный момент неважно. Потом разберемся. Сейчас задачи куда важнее!

Противопоставить крейсеру нечего. «Соболи», которым за последнюю декаду успело обзавидоваться всё наместничество, по большому счету, могли снести пришельцу пару антенн на пределе дальности. Можно попытаться прорваться вплотную к борту, в мертвую зону, и покрошить надстройки, в надежде на пожар — но противоминная артиллерия крейсера вряд ли даст один шанс из ста. Будь дело дождливой ноябрьской ночью…