Хейтер из рода Стужевых. Том 4 (СИ) - Крафт Зигмунд - Страница 58

И я перестал сдерживаться.

Не стал прорывать метель. Я её сжёг. Просто развел руки в стороны, позволив внутреннему пламени вырваться наружу. Не бешеной струёй, а волной. Ширящимся, тихим кольцом жара, которое пошло от меня во все стороны.

Спасибо, сестрёнка, за ширму, скрывающую мою медитацию. Поддерживать и скрывать это состояние проще, чем начать пользоваться. Отец не должен заметить. Мы с Холодовым проверяли.

Эффект был мгновенным. Снежная буря встретилась с жаром невидимой печи. Снег не таял каплями — он исчезал с резким, паровым ш-ш-ш-ш. Ледяные кристаллы лопались, как стекло. Метель отступила, смятая и уничтоженная, обнажив посеревшую от влаги Марию.

Она стояла, тяжело дыша, её волосы и брови покрылись каплями от растаявшего собственного инея. В её глазах был уже не гнев, а шок.

— Как… — начала она, но я не дал ей договорить.

Я сделал ещё шаг. И ещё. Каждое мое движение было медленным и неумолимым. Пол под моими ногами высыхал, камень становился тёплым. От моей кожи шло лёгкое марево.

Мария, отступая, выбросила последний козырь — ледяной клинок, сформированный в её руке из последних сил, и бросилась вперёд в отчаянной атаке. А ещё сверху, но в пределах моей видимости, под уклоном из-за высоты потолков, появилась огромная сосулька, похожая на ту, которой она когда-то пыталась меня убить.

Я встретил её удар… голой рукой. Мои пальцы сомкнулись на лезвии. Раздался оглушительный треск — не от того, что клинок сломался. Он лопнул от внутреннего напряжения, когда лёд в его сердцевине мгновенно вскипел. Осколки, не долетев до пола, превратились в пар. Это выглядело эпично. То же самое случилось с верхней сосулькой, которую я остановил правой рукой.

В следующее мгновение я оказался в шаге от неё, не сдерживая дар ускорения, как до этого. Она замерла, глядя на свою пустую руку, потом на меня. В её взгляде было дикое, животное непонимание. Почему? Почему её холод, её искусство, всё, чему её учили, рассыпалось как карточный домик? Ведь я раньше так не мог!

Я не стал её добивать. Просто протянул руку и положил ладонь ей на плечо. Нежно. Сквозь ткань её тренировочной куртки пошёл лёгкий дымок — не от горения, а от испарения инея. Её защитная аура холода шипела и таяла под моим прикосновением, не в силах ничего противопоставить. Я буквально пожирал её защиту так, будто она ничего не стоила.

— Довольно, — раздался голос отца.

Я отступил, гася пламя внутри себя. Жара в зале тут же пошла на убыль, сменившись привычной прохладой.

Мария стояла, опустив голову. Плечи её вздрагивали не от холода, а от подавленных рыданий унижения и ярости. Мать хотела подбежать к ней, но отец выставил руку, не пуская.

— Это… это неправильно, — выдохнула Мария, её голос дрожал. — Так не бывает! Он просто… сжёг всё! Без тактики, без…

— Всё абсолютно правильно, — перебил её отец.

Он спустился с возвышения и подошёл к нам. Его взгляд скользнул по моей спокойной фигуре, потом остановился на дрожащей Марии.

— Он сильнее. Сила его стихии подавляет твою. Чисто, безо всяких уловок. В этом и есть суть.

Отец повернулся ко мне, и в его глазах я увидел то самое, редкое одобрение — не эмоциональное, а логическое, как констатацию факта.

— Именно поэтому он — наследник. А ты, Мария, — нет. Запомни это. И либо смирись, либо найди способ стать сильнее. Но не жди, что мир будет играть по твоим правилам.

— Он маг огня, — выдохнула она, будто обвиняя в этом весь мир. — У нас род Стужевых, род стужи и холода! Почему наследник — он? Это неправильно! У меня дар сильнее, чище! Я — настоящая Стужева!

Я не успел открыть рот, как ответил сам отец.

— Родовой дар — инструмент, Мария, — его голос прозвучал сухо и безжалостно. — Молоток тоже полезный инструмент. Но чтобы забить гвоздь, нужна не молоток, а рука, которая его держит. Твердая, уверенная рука. Внутренний стержень. У тебя его нет.

Каждое его слово будто было тем самым молотом, который вбивал в девушку прописные истины. Не знаю, эффект ли это ранга главы рода, его харизмы, или просто потому, что он наш отец, мы так воспринимали его речь.

Я ощущал, как Елизавета закипает от гнева, но стоит молча, всё там же, у стула.

— В тебе ветреность. Обидчивость. Желание, чтобы мир тебе что-то дал, просто потому что ты этого хочешь. У Алексея — воля. Упрямство. Способность брать то, что нужно, и не ждать подачек. Вот что важно для главы семьи. Не стихия в жилах, а сталь в характере. Благодаря ей роды выживают, а не самой родовой магии.

Мария закусила губу, ее глаза наполнились слезами ярости и несправедливой обиды.

— А артефакты? — вырвалось у нее срывающимся голосом. — Ему ты дарил целые состояния! «Венец Феникса»! «Око Саламандры»! А мне? Мне — ничего! Ты его просто любишь больше! Просто потому что он мальчик!

Платон Борисович не изменился в лице, но в его взгляде вспыхнула такая холодная презрительность, что я сам невольно забыл как дышать.

— Ошибаешься. Я не дарил ему ничего, — он сделал паузу, давая этим словам врезаться в сознание дочери. — Все, что у него есть — он купил сам. На честно заработанные деньги. На гонорары за работу на Водянова. На выигрыши в дуэлях. На те самые спорные ставки, от которых ты воротишь нос, считая их «плебейскими».

Мария побледнела еще сильнее, будто ее ударили.

— Дуэли… на деньги? Но это же… низко… не достойно…

— Это давняя практика аристократов, — жёстко оборвал ее отец. — Испытание силой и ставка на нее. Где была ты, когда он дрался на площадках Тамбова? Где были твои победы, твои заработанные трофеи? Ты сидела в своей комнате или болтала с приятельницами, жалуясь на несправедливость мира. Мир справедлив, Мария. Он даёт возможности. Алексей свои взял. Ты своими пренебрегла. В чём теперь упрёк?

Ей нечего было ответить. Все аргументы рассыпались в прах перед этой простой, железной логикой. Она могла ненавидеть меня, завидовать, считать выскочкой, но она не могла отрицать фактов. Каждый мой артефакт был оплачен не отцовской щедростью, а моей кровью, потом и риском. Её же руки были пусты, потому что она никогда не протягивала их, чтобы что-то взять. Лишь взирала на других в ожидании подачки. Не важно кто: отец, Хомутов Виктор, Рожинова Татьяна… Мать… Исход очевиден.

Отец, видя её подавленное молчание, кивнул, как будто поставил точку в давнем споре.

— Учись. Или смирись. Выбор за тобой.

Он развернулся и ушёл из тренировочного зала. Елизавета тут же бросилась к дочери, обнимая её и утешая. И кидая на меня ненавистные взгляды.

— Убирайся! — прорычала мачеха. — Тебе не достаточно? Решил ещё поиздеваться⁈

Мария больше не смотрела на меня. Её взгляд был опущен в пол, на свои пустые, бесполезные в этот момент руки. И в её молчании было уже не просто отчаяние, а горькое, унизительное прозрение. Самый страшный упрёк пришел не от меня, а от отца. И упрёк этот был в ее собственной слабости.

Я развернулся и направился к выходу с гордо поднятой головой. Мне оставалось лишь надеяться, что хоть отец сможет донести до Марии очевидное. Но поможет ли это свергнуть мать Елизавету с пьедестала кумира? Начнёт ли она сама решать свою судьбу, а не искать, к кому бы прибиться и за кем последовать? Время покажет.

Воздух в аудитории пах свежим деревом парт, немного краской на стенах и… отчуждением. Я стоял у окна, наблюдая, как аудитория заполняется потоком второго курса. Никаких восторженных возгласов, похлопываний по плечу. Взгляды скользили по мне с холодным, праздным интересом и тут же отворачивались. Год моего отсутствия превратил меня из заметной, хоть и скандальной фигуры, в призрака. Чужого призрака.

Рядом, как скала, стоял Василий, нашёптывая что-то про расписание. Он был моим единственным якорем в этом море равнодушия. Такой же новичок, по сути, как и я. Хоть я и знал почти все эти лица, пересекался на подготовительных занятиях и светских раутах, в клубах для аристократов.