Поворот: «Низины» начинаются со смерти (ЛП) - Харрисон Ким - Страница 77

— Кто-нибудь, заткните Мэтью! — рявкнул он.

— Это не то, что я планировал, — сказал Даниэль.

— Думаешь? — Томас смерил его взглядом, держась из последних сил, чтобы не схватить за горло. — Говори. Или я позволю Мэтью насильно накормить тебя кетчупом.

Даниэль медленно, протяжно выдохнул.

— Это вообще-то должно было лишь вызывать недомогание, — сказал он. — Новый способ помочь военным обходиться без потерь. Заболеешь — и через два дня снова как огурчик. Он не мог распространяться и размножаться вне лаборатории. Это было идеально.

— И что же пошло не так? — спросил Томас, и Даниэль наконец поднял взгляд, уловив в нём потребность понять, едва-едва перевешивавшую желание найти виноватого.

— Кто-то вмешался в системы защиты, — сказал он, не представляя, как подавать это дальше. Он не мог свалить вину на Триск — возможно, именно поэтому власти и бросили его сюда, рассчитывая, что он сдаст её ради собственной шкуры. А скажи он, что это сделали эльфы, — сочли бы сумасшедшим.

— Это не прокатит, Планк, — сказал Томас, и у него тоже сжались кулаки. — С чего мне верить хоть слову из твоего рта, если, скорее всего, простая правда в том, что ты не обеспечил безопасность своего оружия и оно вышло из-под контроля?

Даниэль поморщился. Колени дрожали, и он не мог их унять.

— Оно было идеальным, — сказал он, не желая впутывать Триск, если можно этого избежать. — Исследователь, присланный проверить безопасность, связал его с одним из наших экспериментальных помидоров — чтобы разрушить репутацию соперницы. Не думаю, что он понимал, что это начнёт множиться, как случилось. Я не верю, что эту заразу пустили намеренно. — Он с трудом сглотнул. — Хотя, по сути, это уже ничего не меняет.

Томас смотрел на него, как на ученика, пытаясь вытянуть правду одной лишь виной.

— Послушайте, — сказал Даниэль, нервничая: Мэтью уже всхлипывал, над ним заслонили пятеро. — Если я не выберусь отсюда и не начну говорить людям, как не заболеть, — никто не начнёт.

Томас нахмурился, но, похоже, чуть расслабился, готовый верить, пока не доказано обратное.

— Слушаю, — сказал он мрачно.

— Только доктор Камбри может доказать, как это распространяется, — сказал Даниэль. — Это она разработала помидоры, знает точки адгезии и как токсин концентрируется до смертельных значений. Мы с ней можем показать, как кто-то намеренно навёл мост между этими двумя вещами. Виновные пытаются всё скрыть, пока не найдут способ свалить на меня и доктора Камбри. Я не позволю. Чем дольше я сижу здесь, тем больше людей умирает. Я должен попытаться это остановить, но здесь я ничего не сделаю.

Даниэль вздрогнул, когда Мэтью заорал:

— Разожмите ему рот. Зажмите нос. Принесите мне кетчуп!

— Я пытаюсь помочь, — сказал Даниэль, понимая, что, если не убедит Томаса, никто ему тоже не поверит. — Если я не выйду отсюда, они просто продолжат заминать всё до тех пор, пока не умрёт каждый, кто к этому восприимчив. Как думаете, почему они сбросили меня сюда? Они хотят, чтобы я умер.

Томас покачал головой — явно не верил.

— Я видел людей, которые ели помидоры и не заболели. Целые семьи, — сказал он. — Мы вчера ели томатный суп. Ты хочешь сказать, что завтра все здесь умрут от томатного супа?

Даниэль посмотрел на Фила, затем на Томаса, осмелев от того, что его слушают.

— Это… генетика, — прошептал он, стараясь держаться правды и при этом не нарушить столь ценное молчание Триск. — Некоторые заболевают и выздоравливают — как и было задумано. На других это вообще не действует. И переносчиком может быть только помидор Ангел, так что, если суп был не из Ангела, он совершенно безопасен.

— Что и объясняет, почему ты не болеешь, — сказал Томас, скрестив мощные руки на груди в обвиняющей позе. — Антибиотик есть?

— Антибиотик — от вируса? — вырвалось у Даниэля, но он напомнил себе, что мало кто вне медицины различает вирусы и бактерии. — Нет. И речь не только об урожае этого года. Любые консервы или заморозка может «схватить» его после вскрытия или разморозки.

Томас медленно провёл ладонью по гладко выбритым щекам.

— Как то, что переработали в прошлом году, может содержать твой вирус?

— В волосках, — сказал Даниэль. — Я не могу быть уверен без доступа в лабораторию, но, если вирус притягивается к волоскам на помидоре, всё, что их содержит, может собирать и удерживать токсин. А оказавшись там, он множится.

— Господи Иисусе, — выругался кто-то у него за спиной, и, обернувшись, Даниэль увидел, что слушать собралась много мужчин. — Как от этого спасаться?

— Не есть помидоры, — сказал Даниэль, с облегчением отмечая, что его слушают. Не только слушают — верят. И, что важнее, больше не пытаются убить. — То, что старый продукт может стать токсичным, вероятно, и объясняет, почему мы видим, как одни едят что-то и заражают уже другого, — добавил он, стараясь скрыть факт, что умирают только люди. — Нужно время, чтобы волоски «собрали» достаточно вируса, но как соберут — он быстро размножается. И, как я сказал, переносчик — только помидор Ангел. Любой другой сорт безопасен.

— Надо сказать Маргрет, — сказал бледнолицый мужчина, протискиваясь, толкая людей локтями и пытаясь прорваться к выходу. — Маргрет! — крикнул он, и Даниэль напрягся: он не хотел, чтобы власти узнали, что их секрет всплывает наружу, пока они не заткнули его. Надолго.

Томас поднялся — в крупном мужчине, казалось, заново проснулась сила.

— Больше здесь никто не умрёт, — сказал он, и впервые это прозвучало не как молитва, а как обещание. — Идите и передайте всем, чего избегать. Фил, найди Фреда и проследи, чтобы он с женой держали это в секрете. Никаких помидоров и продуктов из них. И никому не говорите, если не уверены, кто это.

— В чём не уверены, Томас? — спросил кто-то, и Томас усмехнулся.

— Что это не правительство, — отрезал он. — Вперёд.

Люди разошлись, и Даниэль опустил голову в ладони, делая глубокий вдох — поверхностный, чтобы не так болели рёбра. С удивлением заметил, что у него идёт кровь из носа; он вытер её хлопчатобумажным платком, который протянул Томас.

— Спасибо, — сказал он, всё ещё дрожа от мысли, что всё могло пойти иначе. — Мне нужно выбраться отсюда. Я не позволю, чтобы виновный заставил меня и доктора Камбри взять на себя вину.

— А кто виновен? — спросил Томас, махнув рукой, чтобы Даниэль оставил платок себе.

— Доктор Трентон Каламак, — сказал Даниэль, и самого его удивила ненависть и горечь в собственном голосе.

Томас кивнул, глядя поверх плеча Даниэля, туда, где какой-то мужчина всхлипывал:

— Не должен был давать им ту пиццу. Они её съели и заболели. Я подумал, что это старые грибы. Я ненавижу грибы, если бы не это, сам бы съел.

Чувство вины вернулось, окатывая чёрной дымкой только что пришедшее облегчение.

— Как только поймут, что вы меня для них не убили, могут прислать кого-то «доделать работу».

— Ещё тебе нужно найти ту женщину-учёного, — сказал Томас, и страх за Триск у Даниэля удвоился.

Фил снова опустился на край раскладушки Даниэля, будто она принадлежала ему.

— Говорю же, отсюда выхода нет. Уходят только больные и мёртвые.

Может, мне и надо быть мёртвым, мелькнуло в отчаянии. Может, мне и надо быть мёртвым… — подумал Даниэль, и брови у него чуть приподнялись от надежды, когда он встретился взглядом с Томасом.

Томас уставился на него, потом понял — и тоже едва заметно улыбнулся.

— Фил, — сказал он, небрежно наклоняясь за обувью и начиная её надевать. — Найди для меня Бетти Смитгард, ладно? Она работала в индустрии развлечений и знает толк в гриме.

— Бетти? — переспросил Фил, затем понимающе оскалился: — Есть! — и умчался.

— Не переживай, Даниэль, — сказал Томас, кладя тяжёлую руку ему на плечо — знак общей решимости. — Сегодня ночью мы тебя «заболеем» и вытащим отсюда. Это уж точно.

Глава 28

Было холодно, но не настолько, чтобы это тревожило Кэла. Намного больше его раздражало то, что он всё ещё ходил в тех же брюках и рубашке, которые надел утром в субботу. А вот за Орхидею он действительно переживал — крошечная женщина дрожала под его шляпой, пока он крался по опустевшим из-за комендантского часа улицам Чикаго в поисках работающего телефона. Солнце клонилось к горизонту, и ветер, прорываясь между высокими зданиями, стремительно скатывался к реке, обдавая его стеной воздуха с привкусом озера.