Поворот: «Низины» начинаются со смерти (ЛП) - Харрисон Ким - Страница 40

— Вино подойдёт, — ответила она, всё ещё ощущая лёгкий эффект от красного, выпитого за ужином. Луна уже поднималась над горизонтом, и сквозь открытую дверь амбара её свет был особенно ярок. Она была не полной, но всё же прекрасной, и настроение Триск немного смягчилось. Квен обожает полнолуние.

— Белое так белое. — Кэл открыл бутылку с хлопком, отставил в сторону и достал две сине-белые тарелки и приборы.

— Давай я, — предложила Триск, когда он замялся, возможно, впервые в жизни сервируя еду. Но Кэл уже схватил ложку для сервировки, опередив её.

— Моя вечеринка, — поддел он, и она откинулась назад, слушая, как хрустит солома под ней. Триск упёрлась локтями в колени, чувствуя себя ненужной. Волосы упали ей на лицо, и она, не смущаясь их цвета, убрала прядь за ухо — может быть, просто пытаясь уменьшить их присутствие.

Повисла тишина, нарушаемая только звоном приборов, пока Кэл боролся с дрожащим десертом. Ноги у неё всё ещё болели, и она провела пальцем по коже между сапогом и ногой. Она не хотела, чтобы Кэл увидел метку демона на подошве, но выпуклый шрам в форме круга с пересекающей его линией был размером не больше монеты. Не думала, что демон будет таким скрытным, — подумала она, но отметина всё равно её беспокоила.

— Можно я сниму сапоги? Ноги просто отваливаются, — спросила она. Кэл поднял голову, и лёгкий румянец проступил на его ушах от неловкой попытки разложить желе по тарелкам.

— Конечно, — сказал он, наконец водрузив не слишком аккуратный кусок на тарелку.

Его неумелость вызвала у неё улыбку. Его украдкой скользящие взгляды на её ноги, пока она снимала сапоги, внезапно стали приятны. Плед, который он постелил на солому, оказался удивительно мягким, и Триск вытянула пальцы ног, отвлекаясь от боли, в то время как Кэл ставил перед ней тарелку.

— Оно как-то странно дрожит, да? — заметил он, снимая пиджак и аккуратно складывая его рядом, прежде чем сесть напротив. На радио заиграла Mustang Sally, и Триск улыбнулась его мученическому выражению, пока он слушал хрипящий динамик.

— Всё в порядке, правда, — сказала она, когда он потянулся выключить радио. Он остановился, и она добавила, пробуя десерт: — Ммм, вкусно. — Маленькие пузырьки шампанского действительно лопались у неё во рту.

— Только самое лучшее, — с облегчением выдохнул Кэл. — Я обожаю конюшни. Единственное, что сделало бы этот вечер лучше, это настоящий конь здесь, рядом с нами.

Триск ковырялась ложкой в желе, выискивая фрукты, и уловила нотку тоски в его голосе.

— Это одна из причин, почему я купила дом, — сказала она, окинув взглядом пустые стойла и ряды старых крюков для сбруи. — Но у меня сейчас и времени-то нет даже на кошку, не то что на лошадь.

Кэл потянулся за вином. Тень от его руки проступала сквозь белую рубашку, когда он наливал, а затем протянул ей бокал, наполовину полный.

— В десяти минутах езды от моего дома во Флориде есть конюшня, — заметил он между делом.

— Звучит заманчиво, — пробормотала Триск, пытаясь понять, к чему он ведёт.

— Ага. — Он сделал глоток и отставил бокал, оглядывая амбар, словно видел его ожившим, наполненным запахами кожи и лошадей. — Веришь или нет, но самые счастливые часы моей жизни я провёл в конюшнях.

Триск не сводила глаз с тарелки, внезапно почувствовав неловкость. Всю ночь они разговаривали, но всё оставалось на поверхности. Сейчас же это было личным.

— Да ну? — наконец сказала она. — Никогда бы не подумала, что ты увлекался верховой ездой.

— Мммм, — Кэл поёрзал, солома под ним зашуршала. — Моя первая лошадь была вот такой высоты, — он показал рукой, улыбка растянулась на его лице. — Мне было четыре. Самая настоящая, не пони. Я назвал её Корица, потому что такого она была цвета. Надо было назвать Имбирь — уж больно характер у неё был огненный.

Триск рассмеялась.

— Ты уверен, что это не был пони? — улыбка её потускнела. Ей нравилась эта сторона Кэла, и она задумалась, не скрывалась ли она всё это время, подчинённая давлению сверстников. Школьная политика — дрянь. Она замолчала, погрузившись в воспоминания.

— В лошади есть что-то удивительное, — продолжил Кэл, не замечая её настроения или стараясь его развеять. — У вас с ней одинаковая жажда бега, и это мощное существо готово нести тебя к самому горизонту, перепрыгивая через заборы и поваленные деревья, словно ты можешь летать.

Триск подняла взгляд, удивлённая. Он неловко ковырял желе, смущённо пробормотав:

— Слиться с лошадью, как говорила моя мать. — Его глаза опустились. — Оба моих родителя ездят верхом. Каждый год устраивают Охоту на зимнее солнцестояние.

Его взгляд снова ушёл в прошлое, и Триск убрала волосы с лица, наклоняясь вперёд. Она слышала, что ещё оставались семьи, проводящие Охоту, но с ростом численности людей это становилось всё сложнее.

— Настоящая Охота? — спросила она, и он наконец поднял глаза. — С гончими и лисой?

Он кивнул, странно задумчивый.

— Чаще всего, да. Однажды мы гнали волка. Он ушёл, покромсав пару гончих. Каждый год мои родители приглашают разных людей, но есть ядро, которое не меняется. Почти как семья. — Он откинулся назад, подняв бокал. — Они приезжают со всего мира. Если бы у Рождества и деловой встречи был ребёнок, это была бы Охота. Неделю все живут вместе. Помню один год — полная луна и ясное небо. — Он сделал глоток, взгляд его затуманился. — Честно говоря, я мог бы ездить верхом вечно, с гончими или без.

Триск молчала, наблюдая, как воспоминания смягчают его лицо. Он становился другим человеком. За все школьные годы она обменялась с ним, может, сотней слов — и вот теперь он открывался. Почему он был таким другим сейчас?

— Ты ездишь верхом? — внезапно спросил он, вырывая её из мыслей.

— Конечно, — ответила она, ковыряя кусочек ананаса. — На четырнадцатилетние мне подарили старую кобылу, которую никто не хотел, но она была моей. До этого брала любую, что была в конюшне. И поверь, лёгких лошадей мне не доставалось.

Она подняла глаза и запнулась от его удивлённого взгляда.

— У меня не было любимой. — Попыталась скрыть горечь. — Лошадей я люблю, но чтобы стать единым целым… — Она пожала плечами. — Так и не случилось. — Она солгала. Случилось.

— Жаль, — протянул Кэл.

— До Руфь у меня всегда попадались самые упрямые кони, — сказала она, сменив позу. Ветер из открытой двери приятно шевелил воздух, вино согревало. — Те, кого никто не хотел оседлать, потому что они пытались сбросить на деревья или катались по земле. В каждой конюшне такие есть.

— Почему? — спросил Кэл, и она сделала глоток вина, подумав, что с ананасом оно вкуснее.

— Мне было их жаль, — почти смеясь, ответила она. — Пока все остальные выезжали на прогулку, они оставались в стойлах. Я быстро научилась держаться в седле, но смотритель конюшни считал, что я чокнутая, раз возвращалась или без лошади, или вся в синяках. — Она подняла мизинец с кусочком ананаса и ткнула им в Кэла. — Но мой отец заставил их дать мне именно эту. К двенадцати годам я могла ездить на любой лошади в конюшне. — Она обмякла, локоть упал на колено. — Это не принесло мне друзей, — прошептала она. — Кроме лошадей.

— Вот и решено, — сказал Кэл, поражая её. — Ты обязана поехать со мной верхом. Может, даже на Охоту. Родители будут в восторге от женщины, которая вывела томат, кормящий страны третьего мира.

Триск застыла, в памяти вспыхнули холодные взгляды его родителей, их презрительные слова на презентации. Кэл наполнил ей бокал, а она наконец произнесла:

— Я встречалась с твоими родителями.

Улыбка сползла с его лица.

— Ой. Да. Точно. Прости, — поморщился он, потирая щетину на узком подбородке. — Они, кажется, не произвели особого впечатления, да? Любая презентация — стресс даже в лучших условиях, а я ещё и люстру прикончил. — С болезненной миной он уставился в бокал. — Счёт выставили моим родителям. Ты знала? Следы магии были только от меня и Квена, а Квен официально числится у моих предков на службе. — Он хмыкнул. — Чары на этой штуке стоили почти как вся моя учёба.