Город ночных птиц - Ким Чухе - Страница 2

Контратенор заводит: «Stabat Mater dolorosa juxta crucem lacrimosa, lacrimosa…». «Стояла мать скорбящая возле креста в слезах, в слезах…» Слова воспроизводят в памяти мамино круглое лицо и ее раскрасневшиеся от розацеа и тяжелой работы руки. А еще – тусклые волосы кофейного оттенка, которые с возрастом истончились и обмякли, подобно траве с наступлением зимы. Я задерживаюсь на этом образе, желая, чтобы он даровал мне умиротворение. Однако когда я осознаю, что не могу вспомнить мамин голос, во рту появляется привкус золы. После всех моих попыток вернуться к маме, я все еще не готова увидеться с ней.

Голос певца обездвиживает меня, приковывая больные ноги к земле, пока музыканты не доводят до конца арию Вивальди, а затем еще одну вещь, которая мне незнакома. Небольшая толпа праздношатающихся награждает исполнителей теплыми аплодисментами, которые цветасто расплываются в воздухе. Музыканты стоят, сияя от такого восторженного приема, а затем ослабляют струны на смычках, прячут инструменты и, согбенные под весом жестких футляров и пюпитров, уходят. Наверное, собираются где-нибудь поужинать. Только тут до меня доходит, что я целый день ничего не ела. Я не особенно голодна, но под влиянием музыки и надежд на лучшее от пребывания среди счастливых людей достаю телефон и пишу Нине. Раз уж мы так близко друг от друга, то, кажется, я могу после стольких лет молчания позволить себе прелюдию к встрече.

Я волнуюсь, а затем чувствую необычайное воодушевление, когда на экране появляются три заветные точки.

спешно отзываюсь я – одновременно с разочарованием и облегчением. Я не сверилась с расписанием Мариинки. Да и, если честно, ничто не может заставить меня туда вернуться или даже взглянуть на их афиши.

Я колеблюсь, вспоминая все те разы, когда мы, украшенные не до конца смытым гримом и молодостью, уплетали вареники после спектаклей.

печатаю я. Нина не отвечает, и я в приступе сожаления осознаю, что даже не пожелала ей «ни пуха».

Сильно ноют ноги, но в отель мне не хочется. Я добредаю до Летнего сада и прохожу под цветущими липами. Их нектар так дурманит, что пчелки падают на землю от одного глотка.

Я останавливаюсь, дойдя до аллеи, уставленной статуями античных богов. Я присаживаюсь на зеленую скамейку между изваяниями и наблюдаю, как небо из кобальтового обращается в лиловое и розовато-золотистое. Сумерки продлятся до следующего восхода. Нигде, кроме Петербурга, летом я не ощущала такого замедления времени. Прошлое, настоящее и будущее не следуют здесь упорядоченно, одно за другим, как вагоны в железнодорожном составе, а невидимо наслаиваются друг на друга, и события многолетней давности кажутся такими же близкими и реальными, как вчера, а завтра – таким же далеким, как сегодня.

Мои мысли будто бы приоткрыли завесу времени, и я замечаю его между белых статуй. Возможно, это лишь призрак. Или же частичка воображения, мотыльком унесшаяся в ночь. Я хватаюсь за подлокотник скамейки. Однако видение движется ко мне, и его проворные движения явственно говорят о том, что это реальный человек. Господи, лишь небольшому числу людей дано выглядеть такими живыми. Он темнеет, светлеет, чернеет, бледнеет, проходя в тени скульптур. Вновь затемнение. Снова просветление. И мне открываются изогнутые брови и темные волосы. Сверкающие зеленые глаза, которые могут без слов гневаться или смеяться. Для почитателей это великий Дмитрий Островский, для друзей – Дима, для артистов труппы – Дмитрий Анатольевич. А для меня – Янус. Мой двуликий рок, единственный человек в мире, которого я без колебаний могу назвать врагом. Мы не отрываясь смотрим друг на друга, пока он резко не тормозит у моей скамейки.

– Наташа, – окликает он меня, кивая, будто в нашей случайной встрече нет ничего необычного.

– Дмитрий. – Я стараюсь не повышать голос – хочу лишить его радости осознания, что он вывел меня из равновесия. – Ты-то что здесь делаешь?

– Странное приветствие для старого… – Он смеется. – Ну, как ни назови… Позволишь? – Он указывает на место рядом со мной и садится, не дожидаясь ответа. – С возвращением в Питер, – заявляет он, вытягивая ноги и скрещивая лодыжки.

– Давай без любезностей, – говорю я.

Он снова улыбается.

– Никогда не понимал, за что ты меня так не любишь.

Дмитрий переводит взгляд на статуи, покачивая головой и слишком усердно изображая досаду. Но уже в следующее мгновение черты его лица разглаживаются. Он мало изменился со времени нашей последней встречи. Я помню, как свет пробивался через бокал шампанского у него в руке в облюбованном нами баре близ площади Вогезов. Я слышу, как лунный свет пробегает по четырем фонтанам и ниспадает в чаши россыпью посеребренных ложечек. Наши друзья бормочут тосты на смеси французского и русского: «Santé! Будем!»

Эта была ночь накануне случившегося со мною несчастья – и я вдруг понимаю, что Дмитрий, возможно, остался таким же, как прежде, а вот я все потеряла.

– Мне тебе нечего сказать. Разве что – лучше бы мы не виделись. – Мне удается заставить свой голос звучать спокойно и плавно. Воздух между нами мерцает теплым багрянцем.

Подперев подбородок рукой, Дмитрий поворачивается ко мне.

– Наташа, я-то всегда искренний. Я делаю и говорю то, во что верю. Сама знаешь, что это кажется странным большинству людей, тем, кто живет обманами и обманывает прежде всего самих себя, – объявляет он с усмешкой. – А ты всегда была искренней?

– Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашел? – шиплю я, приподнимаясь. Он выбрасывает руку вперед и придерживает меня за локоть. Поразительно нежное касание, и мое тело сразу же узнает его. «Лебединое озеро». Запахи пота, измельченной канифоли и влажного деревянного пола.

– Прекрасно. У меня к тебе разговор, – вспоминает он, отводя кончики пальцев и оставляя на коже только синяки воспоминаний. – Точнее, работа. Хочу, чтобы ты станцевала Жизель в Мариинском этой осенью.

Я недоверчиво смотрю на него, он невозмутимо выдерживает мой взгляд. Я не могу удержаться от вопроса:

– На что я тебе сдалась?

По его лицу скользит насмешливая тень. Его оставляет вальяжность, и он снова впадает в шутовство.

– Задача руководителя – показывать людям то, что они хотят увидеть. А никто лучше вас, Наталья Николаевна, не делает кассу.

– Да ни одного билета не купят, когда прознают, что я два года не выступала. – На этих словах я вращаю лодыжками, нащупывая пороги боли. Когда та возвращается, в глазах щиплет, а язык набухает тяжестью у меня во рту. Дмитрию неизвестно, что после того случая я даже в студии не появлялась. О том, чтобы выйти на сцену, и речи быть не может.

– Уныние тебе не к лицу, Наташа. Я тебе предлагаю премьеру с нашим новым солистом в роли Альберта. Повторяться не буду. – Он встает, разглаживая штанины на бедрах. Прежде чем исчезнуть среди изваяний, Дмитрий оборачивается и бросает: – Класс все так же начинается в одиннадцать. До завтра.

В десять утра я спускаюсь к завтраку. Солнце пробивается через выложенную зеленым витражным стеклом перегородку. Молодые официанты в белых жилетах, преисполненные осознанием собственной важности, кружатся вокруг столов. Я сажусь и заказываю капучино и круассан. Эта привычка выработалась у меня еще в Париже. Плотный запах сливочного масла укутывает меня теплым пледом. На мгновение забываю, что я в Петербурге. Я будто вернулась в наше любимое кафе. Квартал Маре. Субботний день. Но ощущение умиротворенности преждевременное. От малейшего прикосновения круассан осыпается сотней золотистых осколков на чистую скатерть. Пока я сметаю разлетевшиеся крошки, до меня доносится звучный бас Игоря Петренко: