Буканьерки - Уортон Эдит - Страница 2

Это были те проблемы, в кругу которых вращались её мысли в бесконечные душные послеобеденные часы, подобно вялым рыбам, метавшимся между унылыми стенками слишком маленького аквариума. И вот теперь в эту застойную среду вторглось новое присутствие. Миссис Сент-Джордж перестала сравнивать свою старшую дочь с Лиззи Элмсворт, сосредоточившись на сравнении обеих девушек с новой приезжей – дочерью неизвестной миссис Клоссон. Слабое утешение миссис Сент-Джордж (хотя она постоянно себе это твердила) находила лишь в том факте, что Клоссоны были никому не известны. Да, полковник Сент-Джордж играл с мистером Клоссоном в покер и имел с ним, как называли это в семье, «деловые связи», но до того момента, когда приятным долгом мужчины становится познакомить коллегу со своим семейством, было ещё далеко. Не имело значения и то, что прошлое самой миссис Клоссон было, если уж на то пошло, ещё туманнее, чем у её мужа: те, кто называл её бедной бразильской вдовой, которую Клоссон подобрал во время деловой поездки в Рио, вызывали лишь усмешки у тех, кто, по всей видимости, был лучше осведомлён: они предпочитали слово «divorcée»[6]. Даже тот факт, что дочь Клоссона (так называемая), как известно, дочерью Клоссона не была, но носила странное экзотическое имя вроде Сантос-Диос («Полковник говорит, это не ругательство, а такой язык», – поясняла миссис Сент-Джордж миссис Элмсворт, обсуждая новоприбывших), – даже это не смогло успокоить миссис Сент-Джордж. Девушка, каково бы ни было её настоящее имя, была известна как Кончита Клоссон. «Отцом» она называла немногословного мужчину с седыми волосами, появлявшегося в кругу семьи по воскресеньям в «Гранд-Юнион»; и было бесполезно говорить себе, что Кончита непривлекательна и потому незначительна, ибо она обладала именно той неброской внешностью, которая, как знают матери соперничающих дочерей, может внезапно вспыхнуть неотразимой красотой. В настоящее время голова мисс Клоссон была слишком мала, шея слишком длинна, она была слишком высокой, худой и… с почти рыжими волосами (о ужас!). А кожа у неё была смуглой под слоем пудры, которую (да, дорогая, в восемнадцать-то лет!), миссис Сент-Джордж была в этом уверена, она наносила; а эти рыжие волосы и землистый цвет лица – такое сочетание оттолкнуло бы любого, кто услышал бы их описание, вместо того, чтобы своими глазами увидеть его триумфальное воплощение в Кончите Клоссон. Миссис Сент-Джордж поёжилась в своём муслиновом платье в горошек, отделанном валансьенскими кружевами, и накинула на плечи пелерину, отороченную лебяжьим пухом. В тот момент мимо неё одна за другой прошли её собственные дочери, Вирджиния и Нэн; и это зрелище каким-то образом усилило раздражение миссис Сент-Джордж.

– Вирджиния! – окликнула она. Вирджиния остановилась, на мгновение замешкалась, словно колеблясь, стоит ли обращать внимание на оклик, а затем неспешно прошествовала через веранду к матери. – Вирджиния, я не хочу, чтобы ты больше водилась с той странной девицей, – начала миссис Сент-Джордж. Сапфировые глаза Вирджинии с отстранённым безразличием остановились на её туго застёгнутых лайковых ботинках бронзового цвета, и миссис Сент-Джордж вдруг забеспокоилась, не порвала ли она петлю для пуговицы.

– С какой девицей? – протянула Вирджиния.

– Откуда мне знать? Бог весть, кто они такие. Твой отец говорит, что она была вдовой из одной из тех южноамериканских стран, когда вышла замуж за мистера Клоссона, – я имею в виду мать.

– Ну, если он так говорит, полагаю, так оно и было.

– Но некоторые люди говорят, что она была просто разведена. И я не хочу, чтобы мои дочери общались с такими людьми.

Вирджиния перевела взгляд своих голубых глаз с ботинок матери на небольшую накидку, отделанную лебяжьим пухом.

– Я бы на вашем месте изжарилась в этой штуке, – заметила она.

– Джинни! Ну послушай же меня наконец! – тщетно крикнула мать ей вслед.

Нэн Сент-Джордж не участвовала в разговоре, сначала она почти не обращала внимания на сказанное. Подобные стычки между матерью и дочерью случались ежедневно, почти ежечасно; единственный способ воспитания детей у миссис Сент-Джордж заключался в том, чтобы постоянно кричать на них, запрещая им делать то или это. В свои шестнадцать лет Нэн находилась на пике страстного восхищения своей старшей сестрой. Вирджиния была для неё воплощением всего, чем грезила младшая: безупречно красивая, полностью владеющая собой, спокойная и уверенная в себе. Нэн, которая постоянно жила как на вулкане – пылкие порывы энтузиазма сменялись ледяными ознобами смущения и самобичевания, – смотрела с завистью и восхищением на свою богоподобную старшую сестру. Единственное, что ей не совсем нравилось в Вирджинии, – это её высокомерный тон в обращении с матерью; взять верх над миссис Сент-Джордж было слишком легко, очень похоже на то, что полковник Сент-Джордж называл «стрельбой по сидящей птице». Тем не менее влияние Вирджинии было столь сильным, что в её присутствии Нэн всегда позволяла себе тот же тон с матерью в тайной надежде привлечь благосклонное внимание сестры. Она даже доходила до того, что изображала для Вирджинии (которая сама не была мастером пародий) миссис Сент-Джордж: то шокированную неряшливым чулком («Мама недоумевает, где нас воспитывали»), то улыбающуюся во сне в церкви («Мама слушает ангелов»), то с подозрением разглядывающую новоприбывших («Мама чует какой-то смрад»).

Но Вирджиния воспринимала такие представления как должное, и, когда бедная Нэн потом, в муках раскаяния, прокрадывалась к матери и шептала, покаянно целуя её: «Я не хотела вас обидеть, мамочка», миссис Сент-Джордж, нервно поправляя свои завитые шиньоны, обычно тревожно отвечала: «Я знаю, дорогая, только не нужно снова портить мне причёску». Искупление, на которое никто не реагировал, ожесточало сердце, и что-то внутри Нэн сжималось и черствело с каждой такой отповедью. Но теперь она всё реже подвергала себя им, предпочитая следовать примеру Вирджинии и игнорировать наставления родительницы. Однако сейчас её преданность Вирджинии пошатнулась. После встречи с Кончитой Клоссон она засомневалась: действительно ли черты лица и цвет кожи – главное достоинство женщины? Задолго до того, как миссис Сент-Джордж и миссис Элмсворт сошлись во мнении относительно приезжей, Нэн уже подпала под её очарование. С того дня, когда она впервые увидела её, насвистывающую, заворачивающую за угол веранды, с её неугомонной головкой, увенчанной развевающейся шляпой из итальянской соломки с розой под полями, и тащившую за собой упирающегося пуделя с большим красным бантом, Нэн ощутила беззаботную силу этой девушки. Что бы сказала миссис Сент-Джордж, если бы одна из её дочерей прогуливалась по веранде, насвистывая и таща за собой нелепого, почти что игрушечного зверька? Мисс Клоссон, казалось, ничуть не заботили подобные соображения. Она присела на верхнюю ступеньку веранды, вытащила из кармана кусочек конфеты из патоки и велела пуделю: «А ну-ка, вставай и вальсируй, тогда получишь это!», что необыкновенное животное и выполнило, поднявшись на задние лапы и исполнив серию неуклюжих оборотов перед своей хозяйкой, пока та слизывала патоку с пальцев. Все кресла-качалки на веранде перестали поскрипывать, так как сидящие на них выпрямились, чтобы посмотреть на это зрелище. «Цирковое представление!» – заметила миссис Сент-Джордж миссис Элмсворт, на что последняя ответила со своим грубым, раскатистым смехом: «Похоже, они всю жизнь на публике выступали, не так ли?» Нэн слышала их комментарии и подумала, что обе матери ошибаются. Юная Клоссон, очевидно, не замечала, что кто-то смотрит на неё и её нелепого пса; именно эта непринуждённость и покорила Нэн. Вирджиния же была невероятно озабочена тем, как выглядит; она, как и её мать, очень беспокоилась о том, «что скажут люди»; и даже Лиззи Элмсворт, хотя и намного искуснее скрывала свои чувства, не была по-настоящему простой и естественной – она лишь мастерски изображала непринуждённость. Нэн слегка тревожило то, что такие мысли приходили ей в голову, но избавиться от них было невозможно; и когда миссис Сент-Джордж велела дочерям не общаться со «странной девицей» (словно они не знали её имени!), Нэн почувствовала прилив негодования. Вирджиния неторопливо прошествовала дальше, вероятно, довольная тем, что пошатнула уверенность матери в деталях её туалета (предмет многих тревожных размышлений миссис Сент-Джордж); но Нэн резко остановилась.