Три раны - Санчес-Гарника Палома - Страница 30

Вернувшись домой, я поужинал тем, что Роса приготовила мне утром. Надеясь быстро заснуть, лег в кровать, но, проворочавшись полчаса, снова и снова прокручивая в голове разговор с Хеновевой, понял, что сон прошел, и встал. Взяв папку с фотографией и блокнот, я засел в кабинете. Мне нравился теплый уют этой крошечной комнатки, заваленной книгами в одному мне понятном беспорядке. Помимо переполненных полок в ней стояли удобное кресло для чтения с висящей над ним лампой, большой, насколько это было возможно, и очень функциональный стол из дешевого дерева, на котором располагались мой ноутбук, настольная лампа, стопки книг в хрупком равновесии и небольшая рамка, подаренная мне Авророй на нашу первую годовщину, обрамлявшая написанное красивым почерком одно из самых красивых и лаконичных стихотворений Мигеля Эрнандеса: «Три раны» из сборника «Кансьонеро и романсеро разлук». Эти стихи завораживали меня своей лаконичностью (так много сказано столь малым), какие-то три короткие строфы вместили в себя всю черную суть войны, всех жизней, всех смертей и всей любви.

Мой маленький мирок, в котором все было под рукой. Из этой узкой и тесной комнатки хотелось смотреть на небо, едва различимое в срезе окна. Его вид помогал мне поверить, что я сижу на вершине мира. Я мог оставаться в кабинете взаперти часами, общаясь со своими закадычными друзьями, всегда готовыми поведать одну из удивительных, завораживающих, невероятных историй, подаривших им бессмертие: Сервантес, Асорин, Бароха, Гальдос, Толстой, Виктор Гюго, Дюма, Марсе, Варгас Льоса, Капоте, Луис Мартин Сантос, Ана Мария Матуте, Муньос Молина, Хавьер Мариас и многие, многие другие терпеливо дожидались меня там, грудились вокруг меня. Их молчаливая беседа увлекала меня настолько, что я уже не нуждался в ином общении. Они были подобны верным союзникам, хорошим товарищам, не просившим ничего взамен своей дружбы, готовые прийти на помощь в любой час, в любой момент. Достаточно было протянуть руку и коснуться их, чтобы они откликнулись на мой зов и подарили мне свои литературные объятия, утешив, успокоив, развеселив, уведя за собой на воображаемую прогулку по незнакомым местам, приоткрыв завесу чужих жизней, чужих приключений, чужих страстей, позволив прожить и прочувствовать их.

Мой взгляд зацепился за окно новых соседок. За кружевными занавесками горел мягкий, желтоватый, теплый свет, словно угнездившийся в полумраке комнаты. Я посмотрел на часы, была четверть третьего ночи. Бессонница и ночная тишина позволили мне спокойно раскачиваться на волнах собственного подсознания. Я внимательно перечитал свои записи, переписал все начисто и упорядочил. Затем надолго задумался. Первоначальная эйфория прошла, и я осознал, что на руках у меня ничего нет, всего лишь несколько дополнительных штрихов к портрету моих новообретенных персонажей, ниточек, ведущих в никуда, в тупик, ничего такого, с чего можно было бы начать историю… Или все-таки что-то было? Я вспомнил, что сказала Хеновева, прежде чем распрощаться со мной: «Мертвые могут говорить». Так, может, эти люди на фотографии сами хотели рассказать мне свою историю? Взяв в руки фотографию, я начал пристально разглядывать ее, пытаясь увидеть, что прячется за их взорами, услышать хоть одно слово, готовое сорваться с их полуоткрытых в улыбке губ.

Подняв глаза, я заметил за мутным стеклом по ту сторону двора удивительное лицо той самой странной девочки, пристально смотревшей на меня. Я на мгновение отвернулся, чтобы взглянуть на часы, и увидел, что было пять минут четвертого. Когда я поднял взгляд обратно, в окне уже никого не было. Я растерянно поморщил лоб, пытаясь понять, было ли это на самом деле, или же девочка просто мне причудилась, и устало вздохнул. Затем перечитал письма Андреса, обдумывая каждое его слово, чтобы убедиться, что ничего не пропустил, не потерял никакой подсказки, которая могла бы рассказать что-то еще об их жизни. Наконец, с неясным чувством человека, потерпевшего поражение, встал со стула и потянулся. Было четыре с четвертью. Сон снова навалился на меня. Выключив свет и направившись к выходу из комнаты, я еще раз посмотрел в окно соседнего дома: в нем все также горел теплый желтый свет. За легким тюлем мелькнул неясный силуэт, качнув занавески. Я впился взглядом в лампу напротив, выжидая, не произойдет ли что-то еще, но веки мои дрогнули и начали закрываться.

Стоило моей голове коснуться подушки, а глазам – закрыться, погрузив меня в забвение сна, как моим сознанием завладели Андрес и Мерседес: я видел, как они смеются, разговаривают, но сам при этом был в стороне, как зритель в театре, оставаясь в полной тишине наблюдателем, посторонним. И вдруг почувствовал, что мою ладонь сжала другая, маленькая, худая и хрупкая, и потянула меня к ним, чтобы разбить разделявшую нас стену и связать друг с другом. Я посмотрел вниз и увидел в неясной дымке сна пяти– или шестилетнего ребенка. Радостно улыбаясь, он тянул меня вперед, пока мы не оказались перед парой. Андрес обернулся ко мне и протянул руку, Мерседес стояла рядом и улыбалась. Я почувствовал, что мое тело мне не подчиняется. Андрес что-то говорил, не убирая руки, а я не двигался, не в силах ее пожать, услышать его голос, не долетавший до моих ушей. Его губы двигались, немые слова летели ко мне. Я попробовал заговорить, но из моего рта не доносилось ни звука, голос не шел, не мог выбраться из горла. Я изо всех сил попробовал произнести хоть что-то, крикнуть Андресу, что ничего не слышу. Из моих грез меня вырвал совсем другой голос: он заставил моих персонажей броситься в пропасть на самом краю сновидения. Я в панике открыл глаза и услышал тихий, но энергичный женский голос, вещавший о том, какая сегодня в Мадриде температура и какой будет погода в течение дня. Посмотрев налево, я увидел экран радио с будильником, на котором было восемь часов и одна минута, и понял, что слышал ведущую прогноза погоды, на смену которой уже пришел какой-то мужчина.

Глава 7

Рамиро принял Артуро неприветливо и поначалу не хотел вообще ничего говорить о том, где находятся Марио Сифуэнтес и его друзья.

– Рамиро, за тобой должок, ты же помнишь, из какой заварушки я тебя тогда вытащил.

Повисла напряженная тишина, двое мужчин скрестили взгляды, не желая отступать.

– Драко сказал мне, что эти двое не из наших.

– Это слова Драко. А я прошу о помощи тебя. Эти трое – хорошие люди, они никак не связаны с политикой.

Рамиро с силой ударил по столу, вымещая злость.

– Фидель Родригес Салас – фалангист. И не говори мне, что ты этого не знал.

Артуро не ответил, но выдержал вызывающий взгляд Рамиро.

– С Фиделем можешь распрощаться, я и пальцем не пошевельну ради какой-то фашистской свиньи. Что касается оставшихся двоих, если они еще живы, обещаю тебе, что уберегу их от прогулки. Это единственное, что я могу сделать.

– Этого достаточно, – расстроенно согласился Артуро.

Ему очень хотелось сказать, что он думает о незаконных задержаниях, так называемых «прогулках», во время которых людей просто ставили к обочине и стреляли им в голову, и о многом, многом другом, но момент был неподходящий. Только Рамиро мог спасти Марио жизнь, поэтому приходилось молчать.

С его губ слетело только полуслышное принужденное «спасибо». Он повернулся, чтобы уйти, но Рамиро крепко схватил его за руку, удержав на месте. Их лица оказались на расстоянии в пол-ладони друг от друга. Они пристально смотрели друг другу в глаза, чувствуя чужое дыхание.

– И еще кое-что, – Рамиро приберег эти слова напоследок: – не вздумай больше здесь появляться. Сейчас между нами мир. Не звони мне, не говори ни с кем обо мне и об этом разговоре, понял? С сегодняшнего дня я не знаю тебя, а ты – меня.

Артуро ничего не ответил, лишь поджал губы и молча ретировался. Страх овладевал даже теми, кто нагонял его на окружающих.

Уже смеркалось, когда Артуро покинул элегантный особняк, лишившийся своих утонченных владельцев, вышвырнутых золотарями, каменщиками, механиками, чистильщиками обуви и присоединившимися к ним шумными прачками, служанками и швеями, нацепившими синие комбинезоны или черные вельветовые штаны с завязками. Мужчины, ни капли не смущаясь, ходили по пояс голыми, не брились по несколько дней, не мылись и были покрыты липкой смесью пота и пыли. Некоторые из них, оккупировав просторные комнаты, сидели на обитых золотым шелком стульях или лежали на роскошных напольных коврах и распевали песни, гоготали и похвалялись своими подвигами при штурме казарм Монтанья. Другие поднимались и спускались по лестницам, конвоируя беззащитных пленных, трясущихся от предчувствия смертного приговора, уже запечатленного на бледных лицах. Повсюду были глаза: равнодушные, любопытные, живые или наполненные ужасом от невозможности предвидеть ближайшее будущее.