Вечер - Харуф Кент - Страница 12

В доме она попросила мальчика прикрыть локоть ладонью, чтобы не испачкать ковер, провела его в ванную. Девочки пошли следом и смотрели, как он держит руку над раковиной, а мать смывает с нее кровь и та капает в раковину, пока мама бережно омывает руку, касаясь ссадины кончиками пальцев, убирает грязь. Когда локоть промыли, кровь выступила на ссадине мелкими красными каплями. Мэри сказала ему прижать к больному месту тряпочку, поставить ногу на туалетное сиденье, задрала его штанину и проверила коленку – та тоже кровоточила. Кровь затекала в носок. Она промыла колено другой тряпочкой. Девочки смотрели через ее плечо с серьезными и сосредоточенными, удивленными лицами. И пока их мать заботилась о нем, ее глаза внезапно наполнились слезами – они полились по ее щекам к подбородку. Ди-Джей и девочки изумленно уставились на нее, испугались, оттого что перед ними плачет взрослый человек.

– Все хорошо, – сказал Ди-Джей. – Не так уж и больно.

– Дело не в этом, – ответила она. – Я думала о другом.

– Мама? – позвала ее Дена.

Та продолжила омывать его коленку, выдавила мазь-антисептик из тюбика, наложила повязку, а затем проделала то же с локтем. И все время она вытирала слезы тыльной стороной ладони.

– Мама. Что не так?

– Не мешай мне, – ответила она.

– А на меня ты взглянешь?

– Зачем? Ты ушиблась?

– Да.

– Где?

– Здесь. И здесь.

Мать повернулась к Ди-Джею и Эмме.

– Вы двое выходите отсюда. Ну-ка, – обратилась она к Дене, – дай взглянуть.

Ди-Джей и младшая сестренка вышли в гостиную и встали у пианино, возле окна, из которого лился свет. Малышка заглянула ему в лицо, задрав голову, будто ожидала от него каких-то действий.

– Что с ней такое? – спросил он. – Почему она так плачет?

– Из-за папы.

– В смысле?

– Он позвонил вчера ночью, и она с тех пор плачет. Он сказал, что не вернется домой.

– Почему?

– Я не знаю почему.

– Он не сказал?

– Я не знаю.

Мэри Уэллс с Деной вышли из ванной.

– Дети, идите теперь на улицу, – приказала она.

– Я не хочу, – возразила малышка.

– Почему это?

– Хочу остаться с тобой.

– Ладно. Но вы двое уходите. Я не очень хорошо себя чувствую, – призналась она.

И принялась снова плакать. Они следили за ней искоса.

– Уходите, – повторила она. – Пожалуйста.

– Я тоже хочу остаться, – попросила Дена.

– Нет. Мне одной хватит. Уходите уже. Вы с Ди-Джеем поиграйте снаружи.

Снаружи они закатили велосипед за угол дома в задний двор, встали в саду, глядя в переулок.

– Давай пойдем куда-нибудь, – предложила Дена.

– Я не хочу в центр. Не хочу сейчас ни с кем встречаться.

– Нам необязательно с кем-то встречаться, – возразила она.

Они пошли вдоль улочки по колее, проторенной шинами в сорняках, которые, как низкая изгородь, пробивались сквозь гравий посреди дороги, миновали задние дворы старых вдов, пустой участок возле дома его дедушки, пустой участок с другого бока. Перешли через улицу и двинулись по переулку другого квартала. Слева стоял старый деревянный голубой дом с задним двором, заросшим сиренью и шелковицами. Старый черный «десото» скрывался под одной из шелковиц, его светло-зеленые окна были разбиты мальчишками, стрелявшими в него из пневматики. Все шины сдулись. Ближе к переулку стоял маленький некрашеный сарай.

Они заглянули в его окошко: стекла старые, в разводах, покрытые грязью и коричневой паутиной. Рассмотрели только старую газонокосилку да садовый культиватор. Когда они подняли железную задвижку, дверь со скрипом открылась, и они вошли внутрь, отводя руками длинные нити паутины. В сарае было темно и прохладно, земляной пол почернел от разлитого масла. Вдоль задней стены висела полка. Под ней стояла белая шина. Еще там были плетеные корзины с проволочными ручками, сложенные одна в другую, ржавая ручная пила и плотницкий молоток с обломанными зубьями. Под окном лежал дохлый воробей, иссохший в пыль на земляном полу, невесомый. Дети оглядели все, покрутили в руках инструменты, положили их обратно туда, где в пыли оставались их очертания.

– Мы могли бы устроить здесь что-нибудь, – предложила Дена.

Он взглянул на нее.

– В этом домике.

– Здесь грязно. И темно.

– Можем прибраться, – сказала она.

Он снова посмотрел на нее: она казалась темной, расплывчатой в тонком луче света, падавшем от окна. Он не видел ее глаз. Она опустила лицо. Держала что-то в руках, но он не мог разобрать, что именно.

– Могли бы принести сюда разные вещи, – продолжала она.

– Например?

– Не знаю, – ответила она. – Ты не обязан, если не хочешь.

Она смотрела вниз, на свои руки, в которых вертела что-то.

– Может, и хочу, – отозвался он.

Это была красная банка из-под кофе. Он видел это теперь, и Дена вертела ее, пытаясь заглянуть внутрь. В призрачном свете он изучал ее мягкое непознаваемое девичье лицо.

– Ты меня не слышала? – спросил он.

– Что?

– Я сказал, может, и хочу.

– Я тебя слышала, – откликнулась она.

Часть вторая

10

У нее была тетя, которая жила за городом к востоку от Холта, и еще дядя, который жил в городе: Хойт Рэйнс, брат матери.

Ветреным днем в начале октября, когда они вернулись домой из «Дакуоллза», дядя ждал их на крыльце передвижного дома. Лицо он скрывал под козырьком черной бейсболки с лиловой окантовкой.

Это был высокий худощавый мужчина с такими же темными прямыми волосами, как у Бетти, с такими же светло-голубыми глазами. Он работал в городе и за городом на стройках и на обрезке деревьев, а в летние месяцы присоединялся к сборщикам урожая, которые начинали жать пшеницу в Техасе, а заканчивали в Канаде. Он почти никогда не задерживался на одной работе дольше сезона. Работал сколько-то, но потом его по той или иной причине увольняли или ему надоедало и он уходил сам. Оставшись без работы, он жил в съемных комнатах в южной части Холта, проедал последнюю зарплату, пока деньги не заканчивались. Последние пять-шесть месяцев он доил коров на молочной ферме к северу от Холта, и для него это было почти геройство – как ему удавалось удержаться. Тем не менее – и это уже было больше на него похоже – где-то раз в три недели он приходил на дойку в шесть или семь утра, как ему самому было удобнее, приходил поздно и с похмелья, с остекленевшим взглядом, пах дешевым виски, который пил в баре накануне, и в таком одурманенном состоянии доил коров дорогой голштинской породы, вытирал им сочившееся молоком вымя влажной тряпкой, неловко, второпях цеплял на них доильную установку, и в последний раз не обошлось: две недели назад Хойт подоил больную корову в общий резервуар, и управляющий был вынужден вылить оттуда все молоко во избежание штрафа. Тысяча четыреста галлонов свежего молока пришлось спустить в дренаж. Управляющий уволил Хойта на месте: приказал идти домой, сказал, чтобы горе-работник не смел возвращаться на ферму, видеть он больше не желает это ничтожество.

– Черт подери, – возмутился Хойт, – а как же моя зарплата? Вы еще должны мне за эту неделю.

– Получишь почтой, жалкий ты сукин сын, – ответил управляющий. – А теперь убирайся отсюда к чертовой матери.

В тот день он вернулся в город, все еще слегка попахивая виски и воняя коровником и дойкой – этот сильный и отчетливый запах, который не спутаешь ни с чем, въелся в его одежду и волосы, и даже мытьем под душем не удавалось убрать этот дух; и первым делом Хойт зашел в таверну «Холт» на Мэйн-стрит, хотя была еще середина утра. Там он стал пить и объяснять всем, кто останавливался послушать, – трем старикам и паре старух с печальными глазами, которые уже там сидели, – что же стряслось.

А теперь он сидел на залитом солнцем крыльце и курил, и его племянница с Лютером подошли к нему через заросший сорняками двор.

– Ты глянь-ка, кто здесь! – объявил Лютер.