Одиночество смелых - Савиано Роберто - Страница 4

– Синьор председатель, но это дело срочное.

– Есть дело поважнее. Ты сядешь или нет?

– Сажусь-сажусь.

Кинничи садится. Принимается разглаживать галстук указательным и средним пальцами, вопросительно глядя на Пиццилло.

– В общем, ты мне объясни, что ты творишь со своими… как ты их называешь? Печеньки?

Кинничи, улыбаясь, бьет себя рукой по бедру:

– Да, я им дал такое прозвище. Знаешь рекламу печенья? «Сильные и суперактивные»! – Кинничи чуть краснеет. – Они меня моложе, и таким образом я хотел…

– Ладно, ладно. Зови их как твоей душеньке угодно.

Кинничи пропускает галстук между мизинцем и остальными четырьмя пальцами, будто гладит его. Это привычка вроде нервного тика, хорошо знакомая его коллегам. В спокойном состоянии он трогает галстук только двумя пальцами, а всеми – когда волнуется.

– Проблема не в том, как вы друг друга зовете, а в том, как вы работаете.

– В смысле?

– В смысле, что вы устроили какой-то дурдом и всех запутали. Мне доложили, что вы творите.

– Он вправе это делать. Это его долг.

– Спасибо, что напомнил.

Пиццилло встает и смотрит на висящий на стене портрет Сандро Пертини[2], повернувшись спиной к молчащему Кинничи. Пиццилло тоже молчит несколько секунд.

Потом он вдруг поворачивается и кладет руки на письменный стол.

– Я всегда давал вам свободу, потому что мне нравится, что вы глубоко копаете, в общем, ведете расследование, хотите, чтобы был порядок. Но так нельзя. Вам, может, неясно, что вы разрушаете экономику Палермо.

– Мы? – не веря своим ушам, спрашивает начальник Следственного отдела.

– А кто, я? Тебе кажется нормальным, что финансовая гвардия каждый божий день наведывается в отделения банков? Что им приходится тратить все время на сбор справок об обмене валюты? Сколько рабочих дней коту под хвост, – спрашивает председатель суда, взволнованно жестикулируя, – потому что Джованни Фальконе пришло в голову поиграть в шерифа?

Кинничи морщит лоб.

– Он просто делает свою работу.

– Плохо он делает свою работу. А раз ты его начальник, значит, и ты плохо делаешь свою работу.

Кинничи снова тянется к галстуку. Пиццилло поднимает руки, будто хочет что-то сказать, но ничего не говорит. Опять поворачивается к стене и поглаживает себя по подбородку.

– Знаешь, что тебе надо сделать?

– Нет.

– Заставь его работать по-настоящему.

– Фальконе? Но, мне кажется, он и так уже…

– Загрузи его делами. Но только легкими, повседневными процессами. – Пиццилло возвращается в свое кресло. – Тогда, может, ему лучше делать то, что привыкли делать следователи?

– То есть?

– Ничего! – отвечает Пиццилло, пристукнув кулаком по столу.

– Не хочу с вами спорить, но это мы обнаружили каналы поставки наркотиков из Палермо в США, а мы следователи.

Пиццилло, опершись локтями на стол, внимательно смотрит на Кинничи. Сжимает зубы. В таком положении он остается несколько секунд. Ожидание кажется бесконечным, наконец он решает откинуться на спинку кресла. Кладет ногу на ногу, покашливает. Пробует скрыть злость, но это у него не выходит.

– Рокко, так нельзя. Я к вам с проверкой приду.

– Ваше право.

– Разговор окончен.

Пиццилло указывает рукой на дверь. Кинничи встает, придвигает кресло к столу и выходит из кабинета.

Паломничество банкиров продолжается все утро. После двух секретарша удаляется в комнатку, выходящую в коридор, прямо перед дверью в кабинет судьи Фальконе. Она убирает контейнер с обедом, когда в кабинет магистрата[3] резвыми шагами направляется нахмурившийся мужчина с широкими плечами и большой головой. Завидев носки его ботинок, она инстинктивно открывает рот. Но потом понимает, что это Рокко Кинничи.

За его лапищей даже не видно дверную ручку. Уже наполовину оказавшись в кабинете, Кинничи вспоминает, что надо было постучать.

– Рокко, – говорит человек, сидящий за письменным столом в черном стеганом кресле.

В кабинете, кроме длинного деревянного стола и застекленного шкафа, – сейф, куча папок, разложенных там и сям, и пишущая машинка «Оливетти Линия 98». И еще два пустых письменных стола с какими-то механизмами, на стенах несколько календарей вооруженных сил. На полу нагромождение коробок.

– Можно войти?

– Куда тебе еще входить?

Кинничи закрывает дверь и садится у стола. Стул скрипит. Он вырос профессионально – и не только профессионально – за двенадцать лет карьеры в Трапани и Партанне, а потом уже вернулся в Палермо. Можно сказать, вернулся домой. Родился Кинничи в 1925 году в деревушке Мисильмери недалеко от Палермо и прекрасно знает дорогу, соединяющую деревню с Палермо: после бомбардировок союзников железной дороге пришел капут, и Кинничи, чтобы закончить классический лицей имени Умберто I, вынужден был ходить в город пешком. Больше пятнадцати километров, около трех часов пути. Два раза в день.

– Джованни, ты знаешь, что происходит, да?

– Скудетто у «Юве»? А, да, но придется с этим смириться…

– Я с тобой серьезно разговариваю. Эта история с письмами, которые ты рассылаешь банкам, выходит из-под контроля.

– Это ты мне говоришь? – спрашивает Фальконе, указывая на коробки.

Кинничи опирается локтями на стол:

– Я только что был в кабинете Пиццилло.

– Его превосходительства.

– Вот именно.

– Он тебя вызвал?

– Я сам к нему пришел.

– Ты, как истинный католик, решил подвергнуть себя бичеванию?

– Я хотел ему напомнить, что нам нужно сменить Ла Коммаре, после решения Высшего совета магистратуры нам нужен новый мировой судья. Но он мне и слова вымолвить не дал. Сказал, что наш Следственный отдел губит экономику Палермо.

– А, так, значит, теперь это называется «экономика»?

– Сказал, чтобы я загрузил тебя пустяковыми процессами, потому что тебе следует заниматься тем же, чем и всем следователям.

– То есть?

– Ничем.

Кинничи разглаживает галстук двумя пальцами – значит, чувствует он себя более или менее в своей тарелке. Фальконе морщит лоб, проводит рукой по заросшему подбородку, выдерживает взгляд собеседника. Человеку, плохо знающему Кинничи, этот взгляд наверняка показался бы полным угрозы, а кабинет Кинничи обычно наводит на посетителей ужас.

Фальконе спокоен. Ему хочется улыбнуться, но он не уверен, что может себе это позволить. Субординация есть субординация, в это верит и он, и Кинничи, и оба они ее соблюдают.

– И ты бы на это пошел?

Рокко Кинничи глубоко вдыхает, медленно выдыхает через нос и молчит.

– Иди за мной, – говорит он, жестом показывая, чтобы Фальконе встал.

Фальконе отодвигает кресло и направляется за Кинничи. Тот останавливается перед своим кабинетом и открывает дверь, пропуская Фальконе вперед.

– Что, правда? – спрашивает Фальконе. – Мы уже до этого дошли?

Всем известно, что в суде полно завистников и более-менее тайных врагов, и также известно, что с приходом Фальконе обстановка тут сделалась совсем уж напряженной, но подозревать, что в кабинетах спрятаны жучки…

– Нет, что это тебе в голову пришло?

– Ну откуда мне знать, ты ничего не говоришь, ведешь меня в другой кабинет, я подумал, что…

– Это не другой кабинет, это не просто кабинет. Это кабинет советника, начальника Следственного отдела. А это знаешь что такое? – говорит он, указывая на свое кресло.

– Кресло начальника Следственного отдела?

– Кресло Чезаре Террановы. Сейчас он должен был бы сидеть здесь. Как прежде.

3. Записка

Палермо, 1979 год

В Палермо странное сентябрьское утро. Жарко, но не слишком. Небо серое, но не слишком. С минуты на минуту пойдет дождь, а может, облака, прикрывшие голубое небо влажным налетом, расступятся перед солнцем. Пока еще ничего не решено.

Джованна открывает глаза. Видит, что Чезаре уже не спит, лежит, опершись спиной на изголовье. Она кладет голову ему на грудь. Слушает, как равномерно бьется его сердце. Удивляется, как он может быть таким спокойным.