Старатели - Джаникян Ариэль - Страница 20

Указатель отмечал место, где ручей Эльдорадо отделялся от Бонанзы, и еще через пятьдесят шагов показалась хижина Берри.

– Смотри! – радостно воскликнула Этель. – Наш дом со всем не изменился.

Это была двухэтажная постройка из грубо обтесанных бревен, прочно вросшая в землю перед голым холмом. Простая. Крепкая. Такую нарисовал бы ребенок, если бы его попросили изобразить дом. Справа, судя по печной трубе, находилась кухня. К кухне примыкал открытый загон для собак.

Из трубы тянулась вверх закрученная темно-серая нить. Внутри коротко вспыхнуло рыжим – кто-то открыл и закрыл печь. В окне появилось широкое румяное лицо, потом настежь распахнулась входная дверь. На пороге, ухмыляясь, стоял Генри Берри, еще больше, чем обычно, похожий на Кларенса, если не считать лишних пятнадцати фунтов веса и позы: руки гостеприимно раскинуты в стороны, ноги расставлены, в глазах горит веселый огонек.

– Добро пожаловать в ваше скромное обиталище! Я съел всю еду, украл из земли все золото, уволил лучших работников и нанял на их место своих школьных приятелей. Пробовал заложить дом, но мне никогда не удавалось как следует подделать твою подпись, которую ты так предусмотрительно оставил в документах у местных властей. Заходите, что вы выпучили глаза. Я как раз проверял мясо. Последний шанс спалить хижину, пока за готовку не взялись женщины.

Генри сделал шаг в сторону и пропустил их внутрь. В этот момент он сложил с себя полномочия управляющего и, кажется, был доволен. Отвечая на его улыбку, все тоже заулыбались. Генри так сжал брата в объятиях, что оторвал от пола. Этель он почтительно поцеловал, словно королеву, если не считать откровенной ухмылки.

– Местный климат вам очень к лицу, мисс Буш, – сказал он затем Элис, и ее рука утонула в его огромных ладонях. – Я еще никогда не видел, чтобы леди с такой грацией носила комариные укусы.

Он еще ненадолго задержал ее руку, чтобы пожать, и в глазах у него, несмотря на насмешливые слова, светилось тепло. Наконец он перевел взгляд на пустоту у нее за спиной.

– Только не говорите, что вы потеряли беднягу Фрэнка.

– Он ушел из Доусона с большой компанией, с которой познакомился в баре, – ответил Кларенс.

Генри выругался.

– Вот мерзавец. Мы должны были вместе начать добычу. Я ждал его столько месяцев, а он не смог подождать один день?

Кларенс прошел мимо Генри, ему не терпелось осмотреть дом.

– Он сказал, что если хочешь, то можешь прийти к нему на Кварцевый ручей.

Здесь было чудесно. На других приисках они видели только крохотные хижины, просто лачуги, а Кларенс, как только у него появились деньги, выстроил дом, достойный его пре красной жены. Голые стены в большой комнате были бревенчатыми, отчего казалось, что находишься в дупле. Центральное место занимал грубый длинный стол со скамьями по сторонам, тут же поставили пару стульев. В углу, на синем плетеном овальном ковре, стояло кресло-качалка Этель. В задней части дома выгородили вторую комнату, маленькую спаленку с широкой кроватью, которая заполняла все пространство и даже упиралась в окно. Направо вдоль всего дома тянулась узкая кухня, которую Генри называл «камбузом».

Элис заглянула в камбуз, как раз когда пора было переворачивать говядину. Это было настоящее лакомство. Наверное, Генри специально для них купил мясо в Доусоне. У стены стояли большой мешок с мукой и бочонок с галетами. На полках сахар и чай. В небольшой миске дикие вишни, вероятно сохранившиеся с прошлого лета. Банки с молоком, консервированные фрукты и весь другой провиант, как ей уже объяснила Этель, будут размещены в кладовой. Элис оглядела железную духовку, которую в прошлом году установил Кларенс. На взгляд Элис, она была довольно хлипкой, но говорили, что даже в гостиницах в Доусоне духовки похуже. Внутри пекся огромный каравай. Элис взяла с полки над кухонным столом плетеную корзинку и щедро зачерпнула галеты из бочонка.

– Зря ты взял с собой этого хама, – все еще брюзжал Генри, когда Элис вернулась к остальным.

– Это решал не я, – сказал Кларенс, опускаясь на скамью рядом с Этель. – Па не отставал от меня всю зиму. Он близко к сердцу принимает злоключения нашего непутевого братца. Переживает, что Фрэнку все никак не улыбнется удача.

Генри фыркнул.

– И что, каково с ним путешествовать?

– Как с дизентерией, – ответил Кларенс.

Генри разразился своим знаменитым громоподобным хохотом. Кларенс с тонкой самодовольной полуулыбкой взял у Элис корзинку и съел целую пригоршню галет.

– Если поразмыслить, – сказал Генри, вытирая глаза, – может, пусть золото остается у Фрэнка, а я останусь с вами. – Он подмигнул Этель и Элис: – Я всю зиму смотрел только на грязных, замученных мужиков. Я совсем не против разнообразия.

Рассвело так быстро, будто солнце держало землю на поводке и вдруг резко притянуло к себе. Вчера вечером, когда от жаркóго остались одни кости, Элис расстелила шкуры прямо на скамье. Сейчас, проснувшись, она с большим облегчением вспомнила, что они уже не в палатке, а в хижине. Лавина в Вербное воскресенье, бесконечная дорога в снегу – все это казалось далеким прошлым. Взгляд скользнул по неровному деревянному полу. Дверь в спальню осталась приоткрытой, и Элис увидела Кларенса и Этель, спавших под целым ворохом одеял, – свернувшись клубком, они чуть ли не лежали друг на друге, так что это было почти неприлично. В палатке они так себя не вели. Но Этель как будто стала сильнее, к ней возвращалась былая бодрость. К тому же здесь они были хозяевами и, возможно, считали себя вправе этого не скрывать.

В другой части главной комнаты зашевелилась портьера из шкуры черного медведя, из-за нее возникла чья-то фигура. Это был Генри. Он прошел в камбуз и задернул за собой занавеску. Прищурившись, Элис могла разглядеть в зазоре между занавеской и полом его шаркающие ботинки. Она затаила дыхание. Вскоре из кухни донесся хруст зерен и аромат кофе.

Когда-то, особенно в тот год, когда Кларенс начал ухаживать за Этель, Генри приходил в их дом в Сельме каждое воскресенье. Там ему особенно нравилось садиться за органчик в гостиной и во весь голос распевать песни. Часто он приглашал спеть вместе с ним кого-нибудь из девушек – Энни или одну из сестер Смит, которые жили через дорогу и всю неделю только того и ждали, – и нарочно заглушал их своим голосом. Сначала казалось, что это просто случайность, но постепенно отчаянная борьба за первенство приводила к тому, что оба певца переходили на крик. Тогда Генри, согнувшись от хохота, падал на клавиши, а несчастная девушка стояла рядом и только краснела.

Однажды, когда братья пришли в гости, дома, кроме Этель, была только Элис. Кларенс и Этель ушли на прогулку, так что Элис и Генри вдвоем пошли к канаве и сели в прохладной тени старого кипариса. Генри стал говорить о себе. О своей жизни, о том, какой из него выйдет фермер. На секунду Элис с радостным замиранием сердца подумала, что он так проявляет к ней интерес. В яркой вспышке света она увидела себя в белом платье у алтаря рядом с Генри, который вот-вот должен стать ее мужем. Но когда она уже почти в это поверила, Генри вдруг признался, что неравнодушен к ее двойняшке, Энни. Он сказал, что считает ее милейшей девушкой на свете и приходил к ним вместе с Кларенсом только для того, чтобы ее увидеть. Он объявил, что много работает и копит деньги, – все, что обычно говорят в таких случаях. Потом он взглянул на Элис, ожидая ответа, и ей пришлось сказать: «Боюсь, Энни нравится Уильям Карсвелл». Генри кивнул и заговорил о другом, больше ни словом не обмолвившись об Энни.

Сейчас на завтрак Элис подала тосты с лососем и консервированные персики – приятное разнообразие после бекона с бобами, их обычной еды на маршруте. Генри откинулся на стуле и обвел всех повлажневшими от прилива чувств глазами. Зимой, долгими темными днями, сказал Генри, он иногда думал, что сходит с ума, в сучках на стенах ему мерещились лица клоунов. Как хорошо, что наконец есть с кем поговорить. Он был готов бесконечно слушать обо всех опасностях их путешествия.