Старатели - Джаникян Ариэль - Страница 12

– Так чтó, – с легким нажимом проговорила Элис, – вы поссорились с Кларенсом?

Поворотный момент. Удивление на луноподобном лице Этель.

– Почему ты так решила?

– Когда я предложила поехать с вами, ты отказалась. Теперь ты говоришь, что увидела очередь за билетами и передумала. Но ты уж прости, мне кажется, должно было произойти что-то посерьезнее, чтобы вот так менять планы за три дня до отплытия парохода.

– У нас с Кларенсом все в порядке.

Лицо у Этель вытянулось, прямо как у Мойе, когда та нервничала. Элис поставила сумку на кровать и расстегнула застежку.

– Но ты ведь должна меня понять, – не отступала она. – Я подумала, раз Этель вдруг понадобилась компания, не значит ли это, что Кларенс…

– Элис, перестань. Я же сказала, что нет.

– Я тебя огорчила. Прости.

– Все в порядке.

Элис помолчала.

– А что тогда?

Этель сделала глубокий вдох.

– Ладно. Я просто не знала, как это сказать. (Элис замерла.) Я нездорова.

Значит, Мойе была права. Элис отпустила сумку. Заглянула в полные слез глаза Этель.

– Энни тоже была нездорова, и потом появилась Уэнлин. Для женщин это нормально.

– Нет. Я знала, что ты об этом подумаешь. – Этель явно встревожилась. – Дома все тоже так считают?

– Может быть, – смутившись, ответила Элис. – Во всяком случае, Мойе точно.

– Я говорила Кларенсу, что надо было написать: «Этель больна. Нужна помощь». Но нет, теперь я понимаю, вы бы все равно так решили.

– Милая, что значит больна? Чем больна?

Две шпильки, лежавшие у Этель на коленях, беззвучно упали на пол. Рыжий язычок огня дрогнул, в лампе звякнуло металлическое кольцо, и пятно света двинулось в неожиданном направлении. Его двигала Этель, и лицо ее блестело.

– Жаль, что тебе придется это увидеть, – сказала она. – Будет довольно мерзко.

Элис встала, преодолевая давящий ужас. Вслед за сестрой она прошла через холодную, темную комнату. В углу рядом с дверью стоял бочонок с неподходящей по размеру крышкой. Этель подняла ее. Свет выхватил из темноты груду смятой ткани с заскорузлыми бурыми пятнами.

– Так уже почти две недели.

Сначала Элис не поняла. Потом свет коснулся верхних складок. Мрак сгущался. Запах отхожего места. Жирный, влажный, землистый. Однажды она уже видела такую кучу смятых кровавых тряпок, и тогда с ней обращались так же торжественно. В памяти Элис открылась дверь спальни. Она снова оказалась в их первом доме в округе Пласер, в убогой лачуге в глубине леса. В семье Буш было четыре сестры, но у девочек мог бы быть и брат, вот только через год после рождения Дейзи маленькое существо отказалось расти внутри матери.

– Боже, Этель…

– Ничего страшного.

Верхняя тряпка все еще была влажной. Если поднять ее – что там? Вдруг из страшного бочонка выглянет крошечное сморщенное личико?

– Там ребенок?

– Слава богу, нет.

– А здесь? – Взгляд Элис скользнул по животу сестры. – Просто еще не…

– Я думала об этом, – хрипло сказала Этель. – Но я уже ничего не понимаю. У меня все время идет кровь и острая боль в боку. Кларенс сначала решил, что у меня аппендицит. Он был так категоричен. Когда меня осматривал доктор, Кларенс мучил его целый час, и в конце концов тот согласился, что небольшая вероятность есть. Слава богу, он оказался не настолько внушаем, чтобы тут же меня разрезать.

– Мы едем домой. – Элис была расстроена, но старалась взять себя в руки. Она вдруг всем сердцем встала на сторону Мойе. – Ты не выдержишь дороги. Ты как-то сказала, что переходить Чилкутский перевал все равно что карабкаться по ледяной лестнице. Если ты больна, ты этого не выдержишь. – Элис указала на бочонок: – Боже, Этель, представь вот это в палатке.

Но, к ее удивлению, Этель не обрадовалась такому совету. Она потянулась к затылку. Густые темные волосы буйными волнами упали до самой талии.

– Ты что, думаешь, я позвала тебя сюда, чтобы ты забрала меня домой? Если бы мне нужна была охрана на пути в Сельму, я взяла бы любого из здешних героев.

– Ладно. Тогда пусть Кларенс найдет нам комнату. Мы останемся в Сиэтле. Скажем всем, что ждем, пока потеплеет, и потом нагоним парней. Так бы поступили многие разумные люди, даже если они здоровы. А потом, в мае-июне, если тебе станет лучше, поедем дальше.

– Нет.

– Твой героизм доходит до глупости.

– Это опасное путешествие, – согласилась Этель. Упрек. Кому? – Ты имеешь право отказаться. Я злюсь на себя за то, что втянула тебя в эту историю. Я была не права.

Их взгляды встретились. Повисла пауза.

Наконец Элис заговорила:

– Я не боюсь дороги.

– Напрасно.

– А ты?

– Элис, я не могу остаться. Как тебе объяснить? – Этель вздохнула, но, как ни странно, этот вздох ее словно приободрил. В то же время она как будто наконец приняла решение рассказать сестре все. – Может, тебе это покажется глупым, но я чувствую, что нашла жизнь, которая мне по душе. И я не могу от нее отказаться. Я знаю, что в газетах я выгляжу нелепо, такая отважная и «несгибаемая», как все они пишут. Но во многом они меня понимают. Я правда все это люблю. – Она стояла в тени, но ее лицо светилось радостью человека, осознавшего себя. – Я столько лет чувствовала, что могу больше, чем от меня требуют. Я заботилась о вас, когда для Мойе и Пойе настали тяжелые времена. Я взяла на себя хозяйство и ни на что бы это не променяла. Но ничто не сравнится с тем пьянящим чувством, которое я ощутила, когда мы с Кларенсом впервые сошли с корабля в Дайи. Как будто стены вокруг меня рухнули и я наконец вырвалась на свободу. Я сразу стала видеть мир по-другому. Я дышала им, впитывала его, прикасалась к нему. Я прошла тридцать нелегких миль, управляя упряжкой собак. Я сама поднялась на Чилкут, упираясь в камни ледорубом. Это было великолепно. Будто я в самом деле на вершине мира. Я хочу снова вдохнуть этот воздух. Хочу снова почувствовать, что живу полной жизнью. Понимаешь? Вот в чем дело, Элис. Это апогей моей жизни. Моя молодость. Ее последние годы. И если я останусь в гостинице или вернусь в Сельму, я все это упущу и буду сожалеть до конца своих дней. Другого такого шанса уже не будет.

До отплытия оставалось двадцать часов. В кутерьме вещей и снежинок Элис разрывалась, не зная, как поступить. Она поклялась помочь своей сестре. Отправиться в путешествие вместе с ней и помочь ей пройти путь до конца. В ту ночь, ночь исповедей, она позволила словам Этель себя убедить и сказала: «Да, думаю, ты права, дорогая, мы не можем упустить этот шанс». Но на что она согласилась? Элис не переставала задавать себе этот вопрос. Вдруг этим обещанием она погубила свою сестру – или их обеих? От Кларенса не было никакого толку. Он не сомневался, что его жену не переубедить. Он согласился взять с собой Элис, чтобы она помогла Этель, и считал, что тема на этом закрыта. Элис была страшно на него зла. Впрочем, он был слишком жалок, чтобы злиться на него долго. Его занимали другие заботы. Еще в Сельме Элис слышала, что Кларенс очень боится плавания, боится моря. Но она не ожидала, что он скиснет у нее на глазах. С ним невозможно было разговаривать. Он открывал рот, только чтобы рассказать о затонувшей «Нэнси Джи». Или о затонувшем «Мехико». Он бесконечно говорил о трагической судьбе «Авроры», которая стала огибать остров неподалеку от устья реки Скина не с той стороны, на полном ходу налетела на риф и после двенадцатичасовой агонии затонула. «Все думаю о “Лунной радости”», – скорбно вздыхал он. Речь шла о дряхлом старом пароходе, и все они знали, что когда «Лунную радость» видели в последний раз, пароход кренился набок под углом в шестьдесят градусов и шел на запад навстречу шквальному ветру.

Утром перед отплытием Кларенс совсем сник и даже не притронулся к завтраку. Он стоял у окна, сцепив руки за спиной, а его жена вместе с сестрой копались в сумках с вещами. Они сложили тряпки для Этель, сосчитали таблетки морфия, и Элис не могла избавиться от ощущения, что такое начало путешествия не предвещает ничего хорошего. Слабый утренний свет старил комнату. Недопитый кофе стыл на столе в белых чашечках.