Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ) - "Afael" - Страница 4

Я рассмеялся, кивнул им и подошёл к окну. Стал ждать.

Угрюмый вернулся к балкам. Варя — к сметам. Кирилл стоял у стены, сложив руки на груди и смотрел в окно, как и я.

Сначала появился один человек — мужчина лет сорока. В старом тулупе, штаны в заплатках. Прихрамывал на одну ногу. Прошёл мимо окна, заглянул внутрь. Увидел меня. Кивнул, приветствуя.

Потом ещё двое пришли — молодая женщина с подростком. Потом ещё и ещё.

Толпа росла. Они шли со всех сторон. Не толпа попрошаек, а люди, ищущие дело. Уставшие лица, некоторые серые от недоедания. Я осматривал их внимательно, подмечая тех, кого потенциально можно нанять.

Вот мужчина в латаном, но чистом кафтане — руки в мозолях, плечи широкие. Явно бывший грузчик или подмастерье. Женщина с красными, огрубевшими от ледяной воды руками — прачка или кухарка. Подростки — худые, жилистые, с внимательными, цепкими глазами. Не «сброд», как думал Кирилл, а ресурс, который город выбросил на свалку.

Через полчаса перед «Вевериным» стояло человек пятьдесят. Они не галдели, не толкались. Стояли молча, переминаясь с ноги на ногу на морозе, ждали и в этой тишине я ощущал больше напряжения, чем в любом крике.

Я посмотрел на Кирилла. Он стоял у окна, глядя на них с нескрываемым скепсисом.

— Это те, кого ты назвал «отребьем», — сказал я тихо. — Посмотри внимательнее, Кирилл. Это люди, которые умеют работать руками, потому что иначе они не выживут.

Кирилл поджал губы, но промолчал.

Я вышел на крыльцо. Сотня глаз уставилась на меня. В них не было жадности или подобострастия. Был вопрос: «Ты дашь нам шанс?»

— Добрый день, — сказал я спокойно. В тишине мой голос был слышен каждому. — Мне нужны работники, сотрудники.

По толпе прошел шелест. Слово «сотрудники» здесь не слышали, но смысл уловили.

— Я открываю набор в команду. Работа тяжелая и смены длинные. Требования — как в лучших трактирах города, — я сделал паузу. — Но и отношение соответствующее.

Из первого ряда шагнул вперед крепкий мужчина лет сорока: — Платишь чем, мастер? Обещаниями или серебром?

— Серебром, — ответил я. — Расчет каждый день, в конце смены. Никаких задержек.

Мужик кивнул. Ответ его явно устроил.

— А с едой как? — спросила женщина в платке. — Своё носить?

— Питание за счет заведения, — ответил я. — Завтрак, обед и ужин. То же, что едят повара. Никаких объедков с барского стола. Вы — часть команды, а команду я кормлю хорошо.

Люди переглянулись. Напряжение начало спадать. В глазах появился огонек интереса.

— Мне нужны люди в зал и на кухню, — продолжил я. — Мне не важны ваши грамоты или рекомендации. Важны только ваши руки и голова.

Я обвел их взглядом: — Но предупреждаю сразу: это не кабак и не харчевня, поэтому дисциплина будет железная. Опоздание, грязь, пьянство — прощаемся сразу. Мне нужны те, кто хочет зарабатывать и расти, а не просто отбывать.

Я замолчал, давая им осмыслить.

— Кто не готов пахать — уходите сейчас, никто не осудит. Кто готов учиться и работать — оставайтесь.

Никто не ушел. Наоборот, люди выпрямили спины. Им предложили не подачку, а честную сделку. Уважение в обмен на труд.

— Хорошо, — я усмехнулся. — Начинаем отбор. Показывайте руки.

Я спустился с крыльца и, не торопясь, начал обходит толпу. Смотрел на лица, на руки, на то, как люди держатся.

Остановился перед парнем лет двадцати. Худой, но жилистый. Плечи широкие под старым тулупом. Руки в мозолях, ссадины на костяшках. Лицо обветренное, красное от мороза.

Я посмотрел ему в глаза:

— Как тебя зовут?

— Петька, — ответил он хриплым и низким голосом. Он смотрел на меня прямо, не отводя взгляда.

— Где работал, Петька?

— На пристани. Мешки таскал, бочки катал. Три года работал.

— А сейчас почему не там?

Петька поморщился. Помолчал секунду, переминаясь с ноги на ногу — мороз пробирал сквозь стоптанные сапоги. Потом выдохнул:

— Выгнали за драку.

Я прищурился:

— За что дрался?

— Приказчик сестру мою лапал, — Петька сжал кулаки. — Я ему морду набил. Хозяин сказал — или я ухожу, или он меня в воду скинет. Ушёл сам.

Я медленно кивнул. Посмотрел на его руки — костяшки разбиты. Парень не врёт. И за сестру вступился — это хорошо.

— Понятно, — сказал я. — Иди вон туда, — я указал на сторону. — Ты на кухню пойдёшь. Чистить овощи, рубить мясо, таскать. Работа тяжелая. Справишься?

Петька выдохнул с облегчением — пар вырвался изо рта густым облаком:

— Справлюсь.

Он отошёл в сторону. Стал там, выпрямив плечи, притопывая ногами.

Я продолжил обходить толпу.

Остановился перед женщиной лет тридцати. Опрятная. Волосы убраны под толстый шерстяной платок, лицо чистое, щёки красные от холода. Руки красные, огрубевшие, на пальцах цыпки от мороза и воды. Шубейка поношенная, но аккуратно заштопанная. Держится с достоинством, не дрожит, хотя мороз кусается.

— Как зовут? — спросил я.

— Дарья, — ответила она спокойно.

— Работала где-нибудь, Дарья?

— В трактире. У купца Ивана Степаныча. Пять лет подавала в зале.

Я приподнял бровь. Про этот трактир я слышал от Волка:

— Хороший трактир, говорят, был. Почему ушла?

Дарья вздохнула:

— Хозяин умер прошлой зимой. Сыновья трактир продали — им торговля интереснее была. Новый хозяин своих людей привёл, а нас всех распустил. Перед самой зимой.

— Понятно, — я кивнул. — А почему другое место не нашла? Опыт есть, вроде работящая.

Дарья усмехнулась горько:

— Новый хозяин слово пустил, что мы все воровали, чтобы нас нас выгнать и дешевле трактир выкупить. Теперь никто не берёт — боятся.

Я покачал головой, не переставая удивляться людской изворотливости.

— Ладно. Иди сюда, — я кивнул на Петьку. — Ты в зал пойдёшь. Требования будут строже, но, я думаю, справишься.

Дарья кивнула:

— Справлюсь.

— Хорошо. Заодно поможешь мне остальных подучить.

Она кивнула ещё раз — уже с благодарностью. Отошла к Петьке.

Я продолжал обходить. Останавливался, спрашивал, слушал. Старался поговорить с каждым, глядя глаза в глаза. Оценивал не только руки, но и характер.

Вот парень сильный вроде бы, глаза живые. Видно, что очень ему работа нужна, но с грязными руками — я отправил его вымыть руки. Он побежал, вернулся через минуту с чистыми руками. Взял его.

Девушка в рваном платке, которая не умела улыбаться — показал ей, как надо. Она попробовала несколько раз — с четвертого получилось. Взял.

Мальчишка лет двенадцати, который врал, что ему пятнадцать. Он дрожал от холода — одет был в один рваный тулупчик, из которого торчала солома. Зубы стучали, но смотрел он прямо.

Я покачал головой: — В трактир не годишься. Мал ты еще.

Мальчишка замер. В его глазах мелькнуло отчаяние. Губы дрогнули.

— Но я сильный! — выдавил он. — Я могу! Мне очень надо, мастер! Я всё буду делать!

Я посмотрел на его рваные сапоги, на красный от мороза нос. Как же тяжело здесь набирать людей. Отправить его сейчас — значит сломать, а мне не нужны сломленные. Мне нужны верные.

Я присел на корточки, посмотрел ему в глаза.

— В трактир пока не возьму, — сказал я твёрдо. — Там очень тяжело. Ты надорвешься и сломаешься.

Мальчишка ссутулился, собираясь уходить.

— Но, — продолжил я, — у меня есть другое дело.

Он замер, поднял глаза. В них вспыхнула надежда.

— Видишь бывшую гнилую бочку? Там вон Варя в окне, видишь? — я кивнул в сторону трактира, где Варя что-то объясняла рабочим.

— Вижу! — выдохнул он.

— Ей нужны руки. Мусор выносить, воду подавать, за инструментом следить. Работа тоже непростая, грязная.

— Я не боюсь грязи!

— И платят там меньше, чем в трактире.

— Я согласен! — он чуть не подпрыгнул.

— Тогда беги к ней. Скажи, что Александр прислал. Скажи: «Я в помощь». Справишься?

Мальчишка шмыгнул носом, вытер его рукавом и закивал так часто, что шапка съехала на глаза: — Справлюсь, мастер! Спасибо!