Шайтан Иван 9 - Тен Эдуард - Страница 47

— Ваше превосходительство, вас просят зайти к начальнику конвойного отдела.

— Веди унтер, — пришлось вернуться в мрачное здание где было прохладно в этот солнечный летний день.

— Здравия желаю ваше превосходительство, приветствовал мня полковник вставая из-за стола. — Отправили к вам в Гурово порученца когда узнал, что вы у нас с посещением. Согласно вашему распоряжению к нам доставлен арестованный Гаврилов Моисей из Владимирской тюрьмы. Доставить его к вам?

— Нет полковник, мне необходимо уточнить некоторые сведения. Возможно ли поместить его у вас на краткое время, скажем на три дня? Если информация ошибочна, он отправиться по этапу на каторгу.

— Да, ваше превосходительство, это возможно.

— Прекрасно, а теперь предоставьте мне комнату для допроса и приведите Гаврилова.

Меня провели в комнату я устроился за столом. Конвойный привёл арестанта. Лицо осунувшееся, худой и обросший с характерным камерный духом. Глаза живые с затаённой надеждой.

— Ну что ж, — начал я, пристально глядя на него. — Арестант Гаврилов. Будем говорить, как на духу. Изложи кратко: кто ты, откуда и каким ветром тебя занесло на эту трагическую стезю.

Он сидел, сгорбившись, пальцы нервно перебирали край арестантского халата. Голос его был глух, но внятен.

Я молча слушал. История его жизни в Одессе была мне отчасти знакома — по обрывочным рассказам Зои. Далее — скандал и разрыв с хозяином мастерской. По совету знакомых Моисей собрал скудные пожитки и подался в Польшу. Устроился в мастерскую к Фильсону и погрузился в ремесло. В течение года стал мастером, которому доверяли самые тонкие, дорогие заказы. И, как водится, зависть оказалась острее резца. Его обвинили в краже золота и подмене драгоценных камней. Выгнали с позором и убитой репутацией.

Моисей признался, что истинной его страстью было гравёрное дело. Когда сбережения иссякли, а отчаяние подступило вплотную, он после долгих мук совести изготовил матрицу для пятирублевого государственного билета. И начал печатать деньги.

— Сам не ведаю, как полиция проведала, — голос его дрогнул. — Но однажды вечером нагрянули… Застали за работой. С поличным.

Дальше — суд, приговор, каторга. Этап. Он замолчал, уставившись в пол.

Я намеренно молчал, растягивая паузу до предела, пока тишина в комнате не стала почти физически ощутимой. Наконец Гаврилов не выдержал. Его взгляд медленно поднялся и встретился с моим.

— Скажите… — он замялся, и, кажется, лишь сейчас до него окончательно дошло, перед кем он сидит. — Ваше превосходительство… а Роза… кто она вам? Это ведь по её прошению меня сюда доставили. Признаться, я только сейчас узнал в вас того барина на дороге…

— Кто такая Зоя сейчас — не важно, — отрезал я, сохраняя выражение лица непроницаемым. — Скажи лучше, как кормили в дороге?

— Паёк хлеба увеличили… — он ответил, слегка опешив от смены темы. — И раз в день давали похлёбку горячую.

— Так вот, Моисей, — я отодвинулся от стола. — Ты получаешь уникальный шанс. Такой редко выпадает тем, кто отмеривает срок на каторге. Ты будешь содержаться под стражей, но в условиях… приемлемых. Чистая постель. Приличная пища. Исполнишь всё, что будет положено, честно и в срок — через пять лет условия станут ещё лучше. Дальше гадать не будем. Но главное…

Я сделал небольшую паузу, давая ему в полной мере осознать следующее.

— Главное — ты будешь заниматься своим делом. Тем самым, гравёрным искусством, что завело тебя на эту дорогу. Только теперь — на законном основании.

Гаврилов на мгновение растерялся, но мозг его, отточенный годами точной работы, быстро провёл расчёт.

— Мне предстоит изготавливать фальшивые ассигнации? — спросил он, и в его голосе прозвучало не только напряжение, но и тень профессионального любопытства.

— Верно, — кивнул я. — И не только бумажные. Будем чеканить и монету. Это тебе по силам? — При наличии надлежащего инструмента, качественных материалов и сплавов… нет ничего невозможного, — он ответил уже увереннее, мысленно перебирая необходимый инвентарь. — Для кредитных билетов — особая бумага и краски. Для монет — золото и серебро требуемой пробы. И, разумеется, хороший винтовой пресс для чеканки…– С инструментом и дурак справится, — сухо прервал я его. — А вот без оного? Смог бы ты воспроизвести государственный банковский билет, имея под рукой лишь самое необходимое? Гравёр задумался, его пальцы невольно сложились, будто держали воображаемый резец.

— Три стальных прута разной толщины, набор надфилей, качественная бумага и правильные краски… Да, — заключил он наконец. — Какой именно билет? — Хорошо, — сказал я, вставая. — Поедешь со мной. Предупреждаю лишь раз: попытка бегства — и тебя найдут. Ты погибнешь «при задержании». Умирать будешь долго. Так что постарайся, Моисей. Даю тебе один шанс.– Понял, ваше превосходительство, — тихо, но чётко ответил он. — Осознал всё в полной мере.– Конвойный! — позвал я, выходя в коридор. — Приготовьте арестанта к переезду. В канцелярии начальника конвойной команды мы оформили передачу арестанта Гаврилова на моё личное попечение. Бумаги были подписаны, печати поставлены. Через час мы уже выезжали по направлению к Гурово, оставляя за спиной мрачные стены Алексеевского равелина.

Глава 32

На встречу со мной прибыл капитан Коренев Семён Ульянович.

— Здравия желаю ваше превосходительство.

Мы внимательно осмотрели друг друга.

В лице Коренева проглядывались монголоидные черты. Смуглый, заметные скулы, азиатский разрез глаз. Острый взгляд умных глаз. ' Клюква', Анна 3‑й степени, Станислав 3‑й степени, все с мечами. В свою очередь он с уважением отметил мои Георгиевские кресты.

— Вы, капитан, только закончили дополнительный курс Академии генерального штаба, с отличием. Поздравляю!

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Давайте без титулования, Семён Ульянович. Долго и не продуктивно.

Коренев кивнул.

— Генерал-майор граф Иванов — Васильев, Пётр Алексеевич. Являюсь начальником Главного разведывательного управления. Вы, Семён Ульянович в данный момент причислены к Генеральному штабу?

— Так точно, ваш… Пётр Алексеевич.

Я ознакомлен с вашим послужным списком и весьма впечатлён проделанной вами работой. Как мне известно ваш доклад о проведённой экспедиции в Бухару, Самарканд и Афганистан засчитан вам как дипломная работа?

— Так точно.

— Вы владеете турецким?

— Да, Пётр Алексеевич. Не скажу, что в совершенстве, на уровне свободного общения. Владею арабским, но в меньшей мере. Читаю, пишу с ошибками. Не было острой необходимости. — Улыбнулся Коренев.

— Холост, православного вероисповедания, — задумчиво дополнил я. — Семён Ульянович, как вы смотрите на то, чтобы перейти на службу ко мне, во внешнюю разведку?

— Предложение неожиданное, Пётр Алексеевич. Признаться, я и сейчас служу в схожем качестве.

— Это несколько иное, капитан. Поймёте разницу, если перейдёте. Работа сложнее и опаснее, поэтому служат у нас только добровольно, осознанно, а не по приказу. Неволить не стану. Скрывать не буду: нам очень нужны такие офицеры, как вы.

— Могу я подумать?

— Обязательно. Но прошу не затягивать. Послезавтра жду ваш ответ. Можете быть свободны.

Капитан коротко поклонился и вышел из кабинета.

Тем же вечером мы с Катериной направились в Зимний дворец. К нашему удивлению, вместо приватной аудиенции у великой княгини Анны Николаевны с супругом, нас ввели в малую столовую, где накрыли для семейного ужина Императорской фамилии. За столом, помимо императорской четы, сидели великие князья Павел и Михаил. Приняли нас радушно, беседа текла легко и непринуждённо. Похоже, Катерина оказалась права с самого начала: великая княгиня Анна не сводила с меня блестящих, заинтересованных глаз, и весь её разговор был обращён лишь ко мне.

И вот, в середине моего ответа на её очередной вопрос, я внезапно осёкся, чуть не поперхнувшись от острой боли в правом бедре. Под скатертью Катерина, с холодным, почти садистским удовольствием, не просто ущипнула меня — её острые ногти провернулись. Я мгновенно отрезвел от светского флирта и поспешил переключиться на разговор с Михаилом. Принц Максимилиан, напротив, не мог скрыть своего восхищения: его взгляд то и дело тянулся к Катерине, сияющей в свете канделябров. Она ему определённо понравилась.