Шайтан Иван 9 - Тен Эдуард - Страница 43

Гизо всё было ясно. Удушающее усиление России на Балканах, её неуклонное продвижение на Кавказе и в Азии бросали тень на имперские амбиции Лондона. И теперь англичане, суля победные лавры и щедрые преференции, спешно набирали союзников. Однако картина вырисовывалась неутешительная для сэра Марка. Пруссия благоразумно обещала нейтралитет. Австрия, вечно лавируя, уходила от прямых обязательств. Итальянские государства занимали невнятную позицию. Фактически, серьёзными игроками оставались лишь Франция да сама Османская империя, уже корчащаяся в тисках внутренних междусобиц и русского натиска.

Мысль о войне с Россией отзывалась во Франсуа ледяным холодом. Тень 1812 года всё ещё витала над страной. Народ помнил Великую Армию, превратившуюся в жалкие остатки на заснеженных равнинах. Но именно память о том поражении, умело направляемая британскими агентами и местными реваншистами, стала теперь козырем Линстера. — Виновница всех бед — Россия, — твердили они, заставляя забыть о великодушии императора Александра, не ставшего унижать потерпевшую поражение Францию губительной контрибуцией, и о том, как английские войска затем «компенсировали» эту умеренность, ограбив северные провинции.

Гизо внутренне содрогался. Он понимал логику реваншистов, но его, практичного политика, останавливало не чувство, а холодный расчёт. Где та гарантия сокрушительной победы? Россия — не тяжело больная Порта. Это колосс, способный затянуть любого противника в трясину затяжной кампании. И тогда Франция, истощая силы, лишь расчистит путь к гегемонии своему коварному «союзнику» — Альбиону.

Франция уже помогала Турции — деньгами, оружием, дипломатической поддержкой. Это была опасная, но выверенная игра на обострение. Однако прямое вступление в войну… Это был бы прыжок в пропасть, исход которой виделся ему в тумане, полном тревожных предзнаменований. Слово «нет», которое он так и не произнёс вслух, тяжело застряло у него в горле, превратившись в немой, но упрямый вопрос. Стоит ли ставить будущее Франции на кон в этой чужой игре?

В памяти, будто живая, всплыла фигура княгини Ливен. Её истинная роль при европейских дворах была секретом Полишинеля — тайной, которую все знали, но делали вид, что не догадываются.

— Франсуа, — голос её звучал мягко, но в глазах читалась глубокая серьёзность. — Позвольте мне вас предостеречь. Не совершайте опрометчивых шагов. В Петербурге прекрасно осведомлены о ваших… играх с англичанами. Один мой хороший знакомый выразился весьма колко: «Доверять нации торгашей и свинопасов — значит не уважать самих себя». Франция — великая страна. Не позвольте ей сорваться в пропасть войны с Россией. Прошлое забывают лишь те, у кого нет будущего.

Она сделала паузу, и её взгляд смягчился.

— Я питаю к вам глубочайшее уважение, мой дорогой друг. Прошу вас — не разочаруйте меня.

С этими словами княгиня нежно поцеловала его в щёку. Очень нежно. И очень по-дружески. Всё в этом жесте говорило о давней и безусловной близости, которая не требовала лишних слов.

Сдавленный стальными тисками этих обстоятельств, Гизо напряжённо искал хоть какую-нибудь лазейку, выход из тупика. От его решения зависело невероятно много, но далеко не всё — это горькое осознание давило тяжелее любых доводов. Он был не всесилен. Его власть была подобна фантому, за которым выстраивалась стена — стена скрытой оппозиции, где «многие» уже сомкнули ряды, поджидая его малейшую ошибку.

Особняк барона Джейкоба Ротшильда.

В богато обставленном кабинете особняка барона Джейкоба Ротшильда царила гнетущая, напряжённая атмосфера. Барон, выслушав пространные и гневные тирады Мойши Вайсера — младшего брата Самуила и управляющего Лионским кредитным банком, — медленно поднял на него взгляд.

— Вас предупреждали, — тихо, но отчётливо начал барон, — что любое участие в политике со стороны вас или членов вашей семьи крайне нежелательно. Ваш племянник не просто пренебрёг этим. Он осмелился организовать покушение на российского императора. О чём вы думали, попуская ему?

Голос Ротшильда окреп, зазвучал твёрже и громче.

— За свою глупостью он не только поплатился жизнью, но и бросил тень на моё имя через вашу фамилию. Ваши нынешние протесты и требования заставили сомневаться в нашей с вами лояльности Франции. Расследование, — барон сделал паузу, подчёркивая весомость сказанного, — вскрыло его связи не просто с революционерами, а с самыми радикальными ячейками. Вы полагали, это сойдёт вам с рук?

Барон откинулся в кресле, его взгляд стал ледяным.

— Никому не известно, как теперь отнесётся русская жандармерия к вашему брату в России. Смерть вашего племянника — ваше частное горе. Но вы втянули в эту грязь меня. Деньги, господин Вайсер, любят тишину. И процветают лишь в ней. — Барон буквально прошипел. — Потрудитесь в кратчайшие сроки прекратить этот скандал и публично подтвердить свою абсолютную лояльность закону. Лично нанесите визит министру Гизо, принесите ему извинения. И чтобы все запомнили: эта смерть — лишь печальный частный случай. Не более.

— Да, господин барон, — выдавил окончательно раздавленный Моисей Вайсер. Он ожидал поддержки, но не такого беспощадного и болезненного удара. — Всё будет исполнено. — Прошептал он.

На ужин барон пригласил Марка Линстера, своего родственника. Связь их семей была давней и выверенной: мать Марка, Эстер Ротшильд из лондонской ветви семьи, приходилась Джейкобу троюродной сестрой. Брак её с Ричардом Линстером стал классической сделкой: Эстер, сменив веру на протестантизм, принесла мужу крупное приданое, а тот, опираясь на капиталы и связи Ротшильдов, обеспечил себе место в парламенте, став их надёжным лоббистом.

Марк пошёл по стопам отца, но на дипломатическом поприще. Благодаря протекции он легко вошёл в Форин-офис и быстро сделался правой рукой Джорджа Гамильтона. В числе его ключевых задач было участие в формировании коалиции держав, готовых начать новый передел мирового влияния — коалиции, где России не было места.

Когда они перешли в кабинет, барон отставил в сторону бокал и жестом пригласил племянника к креслу.

— Послушай, Марк, — начал он, глядя прямо на молодого дипломата. — Твоё начальство, по моему мнению, совершают грубую ошибку, недооценивая Россию. С такими ресурсами её не стоит провоцировать — это верх неблагоразумия. Гораздо практичнее тихо внедриться в её экономику, подчинить себе её финансы. И уже через эту систему, мирно и незаметно, влиять на политику. Это не так эффектно, как победа в войне, но в сто раз полезнее и выгоднее для дела.

Джейкоб откинулся на спинку кресла.

— Да, разбить врага в одном сражении и тут же продиктовать условия — мечта любого стратега. Красивая мечта. Но с Россией это не работает. Поверь мне: короткой войны не получится. Она затянет любого противника в долгую, изматывающую трясину, из которой нет предсказуемого выхода.

Марк слушал, не перебивая. Он с юности усвоил принцип, на котором стоял клан его матери: холодный прагматизм, расчёт и никаких эмоций. Лишь интересы семьи, как компас, указывающие верное направление.

— Поверь, дядя, остановить Россию иначе невозможно. Все прочие пути — долгие и непосильно дорогие. Предстоящая война — лишь ход в большой игре. Османы, при нашей с французами поддержке, окрепли невероятно — и в армии, и в финансах. Россия одна не потянет войну против Англии, Франции и обновлённой Турции. У неё нет союзников. Пруссия не сдвинется с нейтралитета, а Австрия лишь озирается в поисках своей выгоды. Мы не можем позволить России набрать такую силу, когда она станет диктовать условия нам всем.

— Не знаю, Марк… Не знаю, что тебе ответить. — Барон замолчал, глядя на свой бокал. — Мир твой мне не виден. Ты знаешь больше, видишь дальше. Не будем спорить. — Он мягко улыбнулся, гася искру раздора. В Марке причудливо смешались кровь матери — еврейская, и отцовская — аристократа из древнего, хоть и обедневшего рода. От отца ему достался тот самый британский снобизм, та уверенность в своей правоте, что сквозила в каждом слове, — хотя по всем канонам он был евреем.