Шайтан Иван 9 - Тен Эдуард - Страница 35

— Все живы? — крикнул в темноту.

— Кажись, живы, командир! — донёсся голос Саввы.

Развернулся и ногой выбил дверь в каюту помощника. Внутри, за столиком, при свече сидел старпом. Огонёк свечи плясал в его дрожащих руках, отбрасывая по стенам сумасшедшие тени.

— Не стреляйте, господин Смирнов! Клянусь, я ни при чём! — залепетал он.

В углу, за его спиной, я заметил съёжившегося полураздетого юнгу — того самого тощего пятнадцатилетнего подростка, что прислуживал нам за столом.

Плюнув от отвращения, я приказал юнге:

— Быстро одевайся. Ты идёшь со мной.

— Пощадите, господин… — захныкал он, весь сжимаясь.

— Не бойся. Пальцем не трону. Покажешь мне сейчас каждый лаз на этой палубе.

Бойцы зажгли свечу в разбитом фонаре, и колеблющийся свет выхватил из темноты жуткую картину. В проходе, как мешки, лежали четыре тела. Из-под ближайшего, широкоплечего боцмана, медленно расползалась по щелям тёмная, почти чёрная лужа, мерцавшая в свете пламени.

— Как тебя зовут? — спросил я, не отводя глаз от прохода.

— Ганс, господин, — испуганно пролепетал он.

— Кто там лежит?

— Боцман… и матросы с его смены, — голос Ганса сорвался на писк, его стало бить мелкой дрожью. — Вы… вы правда не убьёте меня, господин?

— Нет, Ганс. Ты ведь не замышлял против нас?

— Нет-нет, господин! Клянусь! — он замотал головой. — Это капитан… он хотел вас убить. Старпом отговаривал, но капитан лишь рассмеялся ему в лицо. Ему… ему приглянулась ваша женщина. — Юнга выдохнул, словно сбросил груз, и немного успокоился.

— Вон там, в конце, есть трап на мостик.

— Паша, заблокируй его.

— А старпома как зовут?

— Стив, господин. Стив Хендрексон.

— Веди в каюту капитана.

Каюта располагалась за кают-компанией и была просторнее остальных — пожалуй, вдвое. Относительная чистота лишь подчёркивала убожество обстановки. Воздух стоял спёртый, пропитанный запахом дешёвого табака, соли и немытого тела — знакомый смрад, витавший во всех углах этого судна.

Савва быстро обыскал каюту. В загашнике нашёл шкатулку. Мешочек с серебряными талерами и франками, стопка ассигнаций. Бумаги перевязанные лентой. Золотые часы и перстень. В каюту постучался и вошёл Хендрексон.

— Вызывали, господин Смирнов? — старпом, Стив Хендрексон, стоял в дверях, испуганный и напряжённый как струна.

— Да, Стив. Во-первых, успокойтесь. Я знаю, что вы были против этого грабежа. Во-вторых, говорите всё как на духу. Подробно.

Рассказ его не поразил оригинальностью. Всё сводилось к банальному морскому разбою: захватить наш багаж, вышвырнув нас за борт, а девушек… Зою капитан приметил себе, Розу — на потеху экипажу. Если бы дожили до Данцига — продать в портовый дом. Ни тел, ни следов. Хендрексон, как и юнга Ганс, совершал на этом судне второй рейс и клялся, что не ведал о склонностях капитана.

— Ладно, Стив. Какие у нас варианты по прибытии в порт?

— Самый простой, господин Смирнов, — оживился старпом. — По прибытии вы заявляете в портовую службу о попытке разбойного нападения. Я и оставшиеся члены экипажа — ваши свидетели. Груз получает заявленный грузополучатель, а судно после решения суда идёт с молотка. Вам — законная премия за пресечения пиратства. Правда вам придётся рассчитать команду по закону, и всё.

— Замечательно, — кивнул я. — Соберите самых надёжных из матросов, одного, двух. Оговорим детали и продолжим путь.

Вскоре Хендрексон привёл коренастого матроса и седовласого кока. Условия обсудили досконально. Я пообещал выплатить тройное жалованье против семи талеров, что сулил им Крамер. Экипаж, почувствовав под ногами твёрдую почву, а в будущем — полные кошельки, воспрял духом. Оставшийся путь до Данцига прошёл спокойно, под размеренный скрип такелажа.

Всё в порту прошло точно так, как описал Хендрексон. Портовый агент, выслушав историю о нападении на пассажиров, мгновенно сообразил, что дело пахнет не только скандалом, но и хорошими деньгами, и развил кипучую деятельность. Через день состоялся суд — краткий, формальный и предсказуемый. Меня отпустили с миром и чистой совестью. Ещё через два дня агент пригласил меня в своё казённое помещение для окончательных расчётов. Агент с самого начала рассказал, как всё будет происходить. Схема была прозрачна и цинична, как он и излагал: суд, оценка, продажа судна. Приблизительная стоимость — двенадцать тысяч талеров. Портовое начальство уступит новому владельцу за десять, изрядно нагрев руки — как минимум три тысячи осядут в карманах чиновников. Остаток — мне, с учётом всех судебных издержек.

— В противном случае, — агент развёл руками, — вас ждёт бюрократическая трясина. Судебная волокита затянется на месяцы, а в итоге вы получите двести талеров — ровно на покрытие судебных сборов.

Жадность — двигатель этой сделки и её главный риск. Трезво оценив шансы иностранца в прусской судебной системе, я согласился на предложенные условия. Иногда прагматизм важнее принципов.

Получил оставшиеся деньги. Дальше пришлось раскошелиться. Пятьсот талеров государственной пошлины, столько же — «судебных издержек» благородному судье, да ещё два процента от суммы сделки предприимчивому агенту. Затем — выплата обещанного жалования экипажу. В итоге из всей суммы у меня осталось четыре тысячи восемьсот сорок талеров.

Распределив премиальные бойцам и выделив девушкам солидную компенсацию «за моральное потрясение», я оставил себе ровно четыре тысячи. Посчитал, что и мне полагалось возмещение ущерба — прежде всего, морального, за все пережитые на этом проклятом судне тревоги и неприятные открытия относительно человеческой натуры. Хотя о чём это я. Проза жизни. Наше имущество оставленное на хранение в Торговом представительстве было возвращено и мы, посвятив Данцигу один день, отправились в дорогу.

Колонна кандальников появилась на дороге неожиданно — шестнадцать фигур в серых хламидах, звонко перебиравших ногами, закованными в кандалы. Их окружало отделение солдат внутренней стражи с ружьями наперевес, а позади, подпрыгивая на ухабах, тащилась телега. Возглавлял это печальное шествие поручик на тощей лошадке.

Мы с девушками как раз остановились у трактира в Молочино. Зоя и Роза стояли у кареты. Кандальники шли, уставясь в землю опущенными головами, лица их были пусты и безжизненны. Лишь один из них, мельком глянув в сторону, вдруг замер, уставившись на Зою.

— Зоя…? — тихо вырвалось у него, словно он не верил своим глазам. Потом он узнал окончательно, и крик, хриплый и надрывный, разорвал мерный лязг цепей: — Зоя! Зоя! Это я, Моисей!

Он тыкал себя в грудь закованными руками, отчаянно звоня железом. К нему тут же подскочил конвойный и с силой пихнул прикладом в спину.

— Заткнись, зараза! В строй! — рявкнул солдат.

Арестант охнул от боли и, пошатнувшись, вновь засеменил вместе со всеми. Зоя прижала руки к груди, лицо её застыло в смеси жалости и ужаса, пока она провожала глазами удаляющуюся колонну.

К нам подъехал поручик. Его равнодушный, насквозь пропыленный голос прозвучал как отговорка: — Общение с арестантами запрещено, не положено.

— Ты его знаешь? — спросил я у Зои.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово, а по её щекам катились слёзы. Потом сдавленно выговорила: — Да… Моисей Гаврилов. Наш сосед, когда мы жили в Одессе. Мы… дружили.

— Он из особо опасных, — с тихим сожалением заметил я. — На спине у него бубновый туз. Это либо смертник, либо пожизненная каторга.

Мне вдруг страшно захотелось узнать, что же натворил этот Моисей, друг её детства.

— Поручик, можно вас на минуту? — окликнул я офицера.

Тот медленно повернул к нам лошадь. Его взгляд был усталым и глубоко разочарованным, а весь облик — смирившимся с участью беспросветной службы в глухой провинции. По годам он давно должен был бы носить штабс-капитанские погоны.

— Поручик, извольте слезть с лошади, — сухо приказал я.

Он измерил меня оценивающим, настороженным взглядом, мгновение поразмыслил и, видимо, решил не усугублять, тяжело сполз с седла. — Я слушаю вас, — произнёс он, и в его потухших глазах мелькнула искорка любопытства.