Вехоть - Борх Хьюго - Страница 2

– Мам! Эт ты? Ты чего такое говоришь?

– …Утром похороны, и в ночь я на поезд. А уже следующим утром буду дома.

– Мама, она здесь…

– А! Света к тебе пришла? Ну хорошо, ночуйте вместе. Очень плохо слышно. Я позвоню утром. Спокойной ночи!

Ну, а что мать еще скажет, когда на минуту отошла от гроба. Она сказала: в белое платье… Эта ведьма в коридоре тоже с белом. А вдруг это и есть та бабка?

Что делать? Стало жутко. Свет в коридоре погас. Звук шагов приближался, потом прекращался, потом удалялся. И было не разобрать: что это?

Я выскочила из кровати в туалет. Пронеслась вдоль стены. Распахнула дверь и влетела туда за считанные доли секунды. Ничего не увидела в коридоре. Хлопнула рукой по включателю. Свет включился и тут же погас. Причем включатель сам вернулся на позицию "выключено". Я еще раз хлопнула. Включился.

В дверь позвонили. Но я заперлась в туалете и сделала свое дело. Стало полегче. Но на ногах прилипшая трава, причем до колен. Теперь в ванную. Занавеску не задвинула. Думаю. Если погаснет свет, обосрусь еще раз. Стало смешно. Значит, еще не все потеряно. Включила струю воды. Заткнула слив и улеглась в ванной.

Свет заморгал и погас.

Чувствую, все как в фильме ужасов. Теперь осталось войти маньяку и меня укокошить.

Свет включился.

В горячей воде успокоилась, а то ноги дрожали как заячий хвост.

Вылезла, вытерлась, нырнула в халат, выскочила на кухню, свет там уже был включен, вооружилась ножом. Хотя против ведьмы сомнительно.

Звонки в дверь прекратились, может это была соседка. И может ведьмы в коридоре просто не было?

Согрела чайник. Пока он закипал, стояла наготове – бабка войдет – огрею чайником. Не сомневалась в одном: в квартире кто-то есть. Кто-то все равно ждет меня в коридоре, притаившись за этой проклятой дверью кухни. Налила чай, – смотрю: две чашки поставила.

…Стали доноситься звуки из маминой комнаты. Заскрипел шкаф, застучали оконные рамы, да так, как скрипят железные кровати прошлой эпохи. Но там современная мебель и пластиковые окна. И деревянная кровать с современным матрасом. Там никогда, никогда, никогда не было такого скрежета! Что за черт!

Потом я услышала тихий старческий хриплый голос, он кого-то звал. Потом пошли и стон, и скулеж, и стенания.

Бли-и-и-н! Ну, как мне справиться с этим? Нервы пощекотала мне эта репетиция нечистой силы и затихла, затаилась.

Я в своей комнате. Верхний свет включать боюсь. Не отрывая глаз, смотрю на ночник. Легче не стало. Колпак ночника набухает, оживает на глазах, и движется вместе с тумбочкой к двери. Кровать скрипит и стонет, как вдова на могиле.

А вот еще «эханья», «кхэханья», – точь-в-точь человек на кровати переворачивается, кряхтит и стонет, – я перестала дышать, но оттуда будто в камеру глядели, только я восстановила дыхание – черти принялись за свое дело, подняли дикий ор, – от их визжаний я начала растирать глаза и уши, хотела проверить себя: сон-не-сон?

Страшно свесить ноги, дойти до включателя света, проверить квартиру, забежать в туалет.

Думаю, может у меня глюки?

Все же встала в туалет. Шла, отвернувшись от родительской комнаты. За стонами пошли хрипы, – видно, черт страдает бронхиальной астмой. Ну, шутки шутками, а в туалете заперлась. Там пошли скрипы деревянных половиц, какие укладывают в деревенских избах, а потом из-под двери протяжный вздох: А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

Да пропади ты пропадом! Я такие звуки как-то в больнице в общей палате слышала от соседок по койкам, – так я их видела и то страшновато было, вдруг одержимы были они, тоже всю ночь не спала. А больше нигде такого ужаса не испытывала. Меня от страха парализовало просто, когда забралась обратно в кровать.

Потом донеслись до меня шаги, редкие такие, и голос бубнил одно слово, только одно слово: «поскотина»… «поскотина»… «поскотина»…

И снова из спальни матери протяжный звук «А-а-а-а-а-а-а» повторился.

– Что тебе надо?! – вдруг спросила я.

В ответ услышала шаги. Опять шаги и голос уже будто другое слово повторял: «вехоть», «вехоть».

Я на миллиметр сдвинуться не могу. Ладони держащие края одеяла, вспотели… И тут меня что-то сорвало с кровати. Вскочила, как ужаленная. Схватила джинсы, свитер, мобильник, – не включая свет, проскользнула в коридор, там на ощупь нашла пуховик, кроссовки, схватила их, и только к двери, как передо мной возникла старуха…

Кроссовки выпали из рук. Я увидела перед собой страшную искривленную ужасом физиономию какой-то старухи с горящими глазами навыкат. Во рту она держала пучок травы.

– Да, Господи! – заорала я. – Спаси и помоги!

Босая, прямо в пижаме и с одеждой в руках я шмыгнула на лестничную площадку одеваться. Дверь за собой захлопнула и держала еще какое-то время. Сняла пижаму, стою голая на лестничном пролете. Скажу так, голая, но спасенная.

Натягиваю свитер и джинсы на голое тело, впервые без лифчика и трусиков. Есть в этом какой-то драйв, моя уверенность в себе растет с каждой секундой. Знаю, грубые джинсы на голую ж…пу не фонтан, сильно натирают в промежности, но в горле и животе что-то отпустило, уже наплевать на одежду, на чужие любопытные глаза, – я спасена. Для человека голым встречать опасность – не вариант. А в джинсах, да. Да! Да! Да!

Кроссовки забыла в квартире. Но за ними не пойду. Дудки!

Позвонила подруге Виктории, – она очень энергична, подняла отца и они быстро прилетели на машине за мной.

Какие у них глаза были, когда они лицезрели меня босую, в джинсах и пуховике. – не передать.

До утра оставалось немного, сидела у Викуси, закутавшись в плед, не сомкнув глаз, за разговорами и глинтвейном, днем пробыла у них, практически спала, и еще одну ночь пробыла. А утром второго дня после той страшной ночи приехала мама. Она приехала ко мне в больницу, я за два часа до ее приезда попала туда «по скорой», что вызвала Вика, с воспалением легких.

Несмотря на мамин не очень притязательный вид, и, честно говоря, помятое лицо, и состояние «частичной невменяемости», она с подозрением изучила меня.

На моей физиономии, видимо, без труда можно было прочесть, что мне досталось той ночью не мало.

Она сказала, что в квартире все в порядке, только она не поймет, почему я не пылесосила, не прибиралась, как она уехала. В коридоре куски земли, травы, соломы. Да еще клоки шерсти в зале. Даже, в моих кроссовках горки земли… Откуда? Говорить ей, что это ведьма, было смешно.

Я закинула ей пару вопросов. Из ответов следовало, что ее тетка при жизни страдала бронхиальной астмой, со всеми составляющими: «хэками» при дыхании и приступами кашля с надрывом и свистящим хрипом. Я сразу подумала про те звуки в моей квартире ночью.

Но самое интересное, на слова «вехоть» и «поскотина» мама насторожилась, и спросила, где я их слышала.

– Да у меня в блокноте давно записаны, и я просто подумала, может говорят так в деревне…

Мама на минутку присела, подтянула под ноги коврик и выдала историю, которую до этого не рассказывала. Оказывается, тетка в детстве рано лишилась матери, отец привел другую женщину из соседней деревни и передал ей все платья умершей жены. Будучи подростком, она и еще несколько человек пасли коров, как раз на поскотине, месте для пастьбы. Там она и запрятала одно из платьев матери, красивое такое, светлое, длинное, с вышитыми лягушками на болоте. И надо такому случиться, зашла в лесок запрятать платье, ягоды поесть, да заблудилась. А места-то таежные.

Короче, нашли пропавшую к вечеру, перепугались за нее, естественно. Там ведь и буреломы, и логово волков, и отшельники-язычники. Коровам то ничего, никуда не делись, а батя не в себе был, отстегал девочку прутом, а в завершение мачеха молча подошла, и заставила жевать пучок травы, ту самую вехоть. Мачеха злая была, но и смерть ее была ужасна. Раньше стоял у них в сарае старый станок с циркулярной пилой, ее раньше называли «циркулярка», так вот горло женщины попало на этот пильный диск. Она погибла. Будто кто-то толкнул ее, она оступилась и упала на «циркулярку».