О моем перерождении в сына крестьянского 3 (СИ) - Нейтак Анатолий Михайлович - Страница 55

Восхитительно.

Нет, без шуток: придумка меня привела в восторг, смешанный с тихим ужасом. Восторг касался той скорости, с которой Румаэре создал новый метод исцеления. Точнее говоря, адаптировал, но настолько основательно… а ужас — ну, он касался объёма усилий, которые мне придётся приложить.

Вообще, если взглянуть в первом приближении, с позиций общесистемных, ничего такого уж прям невероятного целитель мне не предлагал. Принцип взаимодействия аурного чародейства с внутренними практиками я так-то переоткрыл самостоятельно много раньше, чем даже с Лейтой познакомился: мой Биобуст, рождённый на стыке Биобустера с усилением от чародейской йоги, именно оно самое и есть, в чистом виде.

(К слову говоря, одна из попутных сложностей на пути моего экспериментального исцеления: самоблокада ауры с Биобустом несовместима. Вообще, никак. Они принципиально антагонистичны.

Жаль).

С другой стороны, блокирование ауры, так сказать, изнутри — инструмент весьма гибкий. Уж коли это не меня блокируют, а я сам себя блокирую, то в моей власти и наложить блоки, и сдвинуть их, и даже полностью сорвать. Мало ли, вдруг потребуется чародействовать во всю силу?

С полностью блокированной аурой не поскачешь, то есть не поколдуешь: она сковывает надёжней смирительной рубашки. А вот блокада почти полная… это дело иное.

Плюсы, в принципе, очевидны. Но и недостатки тоже. От объёма работы над самим собой, от того количества ежедневных и ежеминутных усилий, которые от меня потребуются, у меня заранее сжималось и дрожало мелкой дрожью примерно всё. С другой стороны, если (и когда) я всё-таки смогу в должной мере удерживать самоблокировку, я улучшу свои возможности настолько, что на лицо от осознания перспектив сам собой вылезает оскал. Этакий хищный, предвкушающий.

Что же до тяжёлого труда, то меня он не пугает.

— Прекратить галдёж.

Ноль реакции. Возможно, меня даже вовсе не услышали — ну, с учётом громкости как бы не трети всех участников, оно не сильно удивительно.

Усилив собственный голос простенькой иллюзией, повторяю:

— ПРЕКРАТИТЬ. ГАЛДЁЖ. НЕМЕДЛЕННО.

Учитывая, что при помощи Плаща Мороков я одновременно транслировал специфическое такое ощущение (как будто всякий, кто на меня обратит внимание, оказывается на самом краю бездонной пропасти, подталкиваемый в спину сильным неравномерным ветром… только без пропасти и ветра, одна лишь чистейшая инстинктивная опаска перед лицом естественной угрозы, внушённая без дополнительных средств) — толпа передо мной почти моментально затихла и изобразила воды морские перед Моисеем.

Кое-кто даже на задницу хлопнулся от полноты ощущений и внезапной слабости в поджилках.

А вот нефиг раз за разом бесить злобного старосту. И злоупотреблять «кнопкой вызова» этого вот самого старосты. И нет: желание похвастать своим злобным старостой перед другими первогодками, у которых их староста «даже вполовину не такой злобный, щас докажем!» — это не оправдание.

Это самое что ни на есть отягчающее обстоятельство!

(В прошлый раз именно это, в сущности, и случилось: три группы инициативных идиотов сделали вид, будто у них обострился межродовой конфликт на почве любовного многоугольника и чего-то там ещё — я даже не вникал в подробности — чтобы под этим соусом вызвать своих старост и стравить, как каких-то грёбаных наёмных бретёров. Мол, кого староста придавит авторитетом, опционально чарами, сильнее — на той стороне и выигрыш. Пари ещё заключили, утырки, на желание.

А мне, значит, думать, как это всё разруливать, с учётом того, что межродовой конфликт вообще-то вполне реальный и любовный многоугольник тоже; демонстрация крутизны старост — это так, одна из попутных целей для жаждущих сыграть в многофакторные интриги «почти по-взрослому».

Вшивые. Бесячие. Тупые. Малолетки!

Победили, кстати, мои иллюзионисты. И теперь они всем кагалом торчат мне ДВА желания. Одно за то, что я такой красавчик, а другое за то, что я такой добрый. Могли бы ещё и третье проспорить, но до душечки Зэндэмы, вдохновительницы всего мероприятия, пусть с небольшим опозданием, но таки дошло, что переспорить старосту не получится).

— Кого я вижу, — не став опускаться до зловеще-злодейско-злобных ухмылок, сказал я с полностью нейтральной мордой лица. Сопутствующие же эмоции вполне адекватно передало адресное усиление ощущения, внушаемого с помощью Плаща Мороков. — Мой любимый залётчик из имперского рода белого золота Шэрыссо, самолично господин… э-э… — добавить толику сомнения в голос, — Палсет?

Толпа захихикала. На цантриккэ «палсех» означает буквально «грубая (третьесортная) лепёшка», и ассоциацию уловили абсолютно все имперцы.

— Я Малхет!

— Извини, слегка ошибся. Каждый может ошибиться, не так ли?

А вот это уже адресный намёк.

Парнишка аж побледнел.

Памятный мне облом с романтикой в самый первый, праздничный день учёбы мне устроил именно вот этот персонаж из имперского рода белого золота Шэрыссо, как-то там звать, не важно. Причём устроил по причине ну прям эталонно тупой: спьяну перепутал в толпе какую-то девицу со своей кузиной и тотчас же прикопался к её кавалеру под предлогом сперва защиты чести родственницы, а потом просто потому, что рожа напротив (тоже пьяная) ему успела высказать нечто, слабо совместимое с честью его рода.

Причём когда я экстренно протрезвил Малхета путём купания в ближайшем фонтане, эта морда на голубом глазу заявила мне, что каждый может ошибиться и потому его надо понять и простить.

Да-да. Буквально это и сказал, именно такими словами.

Бесячий тупой пьяный малолетка. Битый час на него и разбирательства с охраной БИУМ потратил, отрывая от кратно более приятного времяпровождения и здорового сна.

В инциденте со стравливанием, то есть сравнением злобности старост, он тоже участвовал.

А ещё в паре более ранних, менее значительных эпизодов. Любимый залётчик, массаракш его с костями сожри.

И вот опять.

— Это кто вообще такой? — прошептал кто-то в задних рядах.

— Вейлиф. Староста вот этой лепёхи.

— А-а… тогда понятно, почему он тут чарами лупит…

В самом деле, есть у старост такая привилегия. Обычный студент не имеет права использовать чары с массовым эффектом на общедоступных территориях, да и вообще в публичном применении магии ограничен. Для старост же запрет заметно смягчён.

К слову говоря, сюда, к раздевалкам стадиона, я так быстро прибыл тоже не без помощи чар, увеличивая ими скорость и манёвренность, буквально летя к цели, разве что низко над землёй (ну, кроме моментов, когда я совершал двадцатиметровые и тридцатиметровые прыжки) — и если бы не статус старосты, охрана не только могла бы, но и должна была меня за такое самоуправство тормознуть.

— Итак, раз уж я теперь здесь, — сказал я со всё той же равнодушной мордой, но транслируя в пару к опаске хищное предвкушение, — сейчас скоренько построю тут всех непричастных квадратно-гнездовым образом, накажу кого попало и даже, возможно, испытаю на ком-нибудь влендишный способ вразумления. Давно хотел, а тут та-а-акой р-р-роскошный повод… Палсет!

— Я Малхет! — пискнул перехваченным горлом упомянутый господин.

Смешки в толпе прозвучали как-то сдавленно и неуверенно. Толпа вообще начала тихонько так, по человечку, по паре разбредаться кто куда.

— Да-да, постараюсь запомнить. На этот раз ты вроде трезвый. Изложи-ка суть конфликта.

— Да я тут вообще ни при чём! Я только рядом… — под моим властным взором бедняга стремительно увял, потупясь.

— А я попросил не оправдываться, я в суть конфликта желаю вникнуть. Но то, что ты непричастен, запомню. Когда буду строить тебя квадратно-гнездовым образом, это доставит мне особое удовольствие.

— Но ведь я…

Адресное давление от Плаща Мороков на пару секунд учетверилось. Кстати, отменная попутная тренировка, отчасти искупающая необходимость участвовать в этом вот всём.