О моем перерождении в сына крестьянского 3 (СИ) - Нейтак Анатолий Михайлович - Страница 28

Впрочем, крови мы не боимся совершенно одинаково, пусть и по разным причинам. Да и славу гениев разделяем… правда, гениальность наша опять-таки ну очень различается. Однако я первый готов признать, что звание старшего магистра заслужено им не только как итог возвышения до ступени 80+. Не только и, пожалуй, не столько. Ознакомившись по дороге с внешней частью его «парада» — списка регалий и достижений, доступного для владельцев личного терминала — я… впечатлился.

По земным меркам Румаэре потянет, пожалуй, на нобелевского лауреата. Запросто.

— Замечательно. Раздевайтесь догола, проходите вон туда и ложитесь в сыэрэтт.

— Одну минуту. Нельзя ли сперва пройтись по формальностям?

— Можно, — вздохнул старший магистр, принимая явно привычный вид «да, этот мир прискорбно несовершенен, но я готов пойти на уступки». — Нет, за малое углублённое обследование я с вас ничего не потребую, кроме драгоценного, но не такого уж длительного отрезка времени. Да, за право ссылаться на результаты обследования в моих трудах по, гм, адаптационной медицине я готов заплатить, пусть и не слишком много. Да, об условиях лечения мы договоримся позже и отдельно, когда прояснится клиническая картина; прямо сейчас это вышло бы пустым сотрясанием воздуха. Это всё?

— Нет.

— Ну что ещё? — Румаэре Восстановитель бегло окинул взглядом Лейту, Тихарта и Кенали, сделав в итоге ещё более тоскливое лицо. — Знакомиться будем?

— Нет. Я хотел уточнить: сыэрэтт — это которая из тех штуковин?

— А вы разве?.. о, ну да. Абитуриент-гриннеец, — «Это плоский червь. Что вы хотите от плоского червя?» — Прошу за мной, я покажу.

«И даже уложу головой в правильном направлении, если потребуется».

Что забавно, в своём очаровательном и непринуждённом хамстве старший магистр совершенно не раздражал. Преимущественно потому, что со всей очевидностью не желал кого-либо оскорбить, а просто радел за дело и отбрасывал мелкие, несущественные частности. Да и показатель его харизмы если не бил рекорды, то пребывал на уровне не ниже десятки — а злиться на харизматиков, особенно если те искренне желают тебе помочь, почти невозможно.

Как оказалось (вполне предсказуемо), сыэрэтт — нечто вроде томографа, только для духовного тела. Сложный, основательно экранированный артефактный комплекс для фокусировки восприятия и параллельной фиксации данных несколькими способами, если не созданный под конкретного целителя, то уж как минимум качественно под него откалиброванный.

Вдобавок к экранировке у прибора имелись дополнительные функции, что едва не привело к паре конфузов. К счастью, Румаэре уже сделал в голове поправку на мою сущность плоского чер… абитуриента из Гриннея, да… и счёл нужным предупредить:

— Сейчас мы будем снимать данные в динамике. Фон маны начнёт меняться. Убедительно попрошу не пытаться что-то с этим сделать и просто лежать без движения… Вейлиф?

— Да-да, господин магистр, я вас понял.

— Вот и хорошо. Расслабьтесь… ага… м-м… о?

Плотность маны действительно «начала меняться». Мягко говоря. Сперва она довольно быстро опустилась, создав внутри сыэрэтта этакий магический вакуум…

— Я же просил просто лежать.

— Так я лежу…

— Не удерживай ману в резерве!

— А-а…

После чего, минут пять помучив меня почти-вакуумом (пустой резерв при отсутствии или, вернее, отсечённости от моря маны дарит те ещё ощущения: как будто выдохнул — и не можешь вдохнуть; для жизни не опасно, но очень, очень мерзко!), Румаэре начал нагнетать давление. И донагнетал до такого, что я ощутил себя аквалангистом, идущим на рекорд. На пике этого аттракциона маны в резерве скопилось раз так в восемь от нормы, так что я бы лопнул, если бы снаружи не давило с ещё большей силой.

Жуть.

И хорошо, что мне взрывную декомпрессию не устроили, стравив это всё сравнительно плавно. А то да: лопнул бы, как та мартышка. Которая немножко не пережила брачную ночь со слоном.

— Ну что, доктор, я буду жить? — спросил я, выпущенный на волю (в общей сложности процедура действительно заняла не так много времени, с четверть часа).

— Да. Но плохо и недолго.

— Правда?

— Это будет зависеть от вашего поведения, молодой человек, — пробормотал Восстановитель, играя с моделькой моей увеличенной, раскрашенной в странные оттенки печени, созданной фиксирующим блоком сыэрэтта. — Вы не поверите, если я расскажу, какие странные вещи иной раз творят с собой юные маги и чем это в итоге заканчивается… так. Давайте-ка отойдём вон туда, я включу поле приватности и мы побеседуем о вашей ситуации предметно.

Оставив Тихарта с Кенали, мы отошли.

— Как я понимаю, — сказал Румаэре, — это вы, госпожа Ассур, тот самый лечащий врач юноши?

— Да. Лейта, действующая глава рода.

— В значительной степени приятно. Вы, конечно, работали в основном с симптомами, но хотя бы не навредили. Отдаю должное вашему чутью гармонии.

— Благодарю.

— Не лести ради сказано, незачем и чествовать. Что ж… попробую простыми словами, не слишком увлекаясь ложными аналогиями… знаете, как образуется жемчуг?

— Да.

— Конечно.

— Замечательно, значит, объяснения можно сократить. Моллюск обволакивает попавшую песчинку перламутром не для того, чтобы породить драгоценность, хотя в итоге получается именно она. Моллюск с помощью встроенного защитного механизма пытается избавиться от травмы и боли. Аналогично и с вами, господин Вейлиф. Вам достался кусок чужого духовного тела — и ваше духовное тело стало ударно под него подстраиваться просто для того, чтобы выжить. Во сколько вы приняли судьбу, в семь лет? Раньше?

— В пять.

— Вот даже как? Значит, вам повезло ещё сильнее, чем я думал. Ну, или не повезло, тут уж как посмотреть… впрочем, стороннего вмешательства исключать тоже нельзя…

— Вы полагаете, что надо мной во младенчестве кто-то поработал?

— Скажем так: я бы не стал исключать такой вероятности. Хотя мера необходимой квалификации представляется мне даже не высокой, а высочайшей. Ну, или надо извести на опыты сотни тысяч условно разумных, вроде фуфисов, а потом ещё много тысяч людей. Сами решите, кого вам приятней благодарить за своё появление: слепую силу природы, породившую редчайшее стечение обстоятельств, или очень опытного вивисектора, не чурающегося лезть к механизмам перерождения.

— Гм.

— Лично я могу просто констатировать факты. Итак, кусок чужого духа попал к вам в момент, когда вас ещё, в сущности, не существовало. Попал и не в дух, и не в душу, а точнёхонько в их стык, ровно с такой силой (ну, или с таким расчётом), чтобы результатом не стали ни смерть, ни отторжение по сотне возможных причин, ни увечье одного из тысяч возможных сортов. Нет: вы успешно интегрировали чужой дух. Хотя сложно сказать, кто тут кого интегрировал. Ну да ладно, не моё дело.

«Действительно. Хорошо, что Румаэре — чистопробный профессионал, не хотелось бы расширять круг посвящённых…»

— И в чём заключается моя проблема?

— Как бы вам сказать, — протянул старший магистр без вопросительной интонации, ненадолго зажмуриваясь и поджимая губы. — Аналогия с жемчужницей перестаёт работать. Точнее, её надо изменить. Вы насколько в курсе отношений тела, души и духа?

— Настолько, насколько это доступно не получившему систематического образования Наблюдателю с левыми знаками грани прозрения выше двадцати… сильно выше. Знающему много способов, как своим преимуществом воспользоваться.

— Хороший ответ. Ну что ж, тогда вы имеете шанс проследить за, хм, интегративной механикой. По общему мнению, несколько упрощённому для простоты, душа есть мост между телом и духом. Этакий, хм, лигамент… если снова про двустворчатых моллюсков вспомнить. Но если у них перемычка меж створками раковины устроена просто, то душа — образование великой сложности. Что не удивительно ничуть, если вспомнить, что она суть многомерное образование. Общего с лигаментом ровно одно: высокая, близкая к предельной плотность. Поэтому повредить душу в обычных условиях практически невозможно, разве что только посмертные чары на это способны, причём в исполнении высших магов. Да и то есть гипотеза, довольно-таки близкая к непроверяемой, что повреждается не душа как таковая, а только её… хм, хм… проективная часть. Тот самый лигамент, прокладка меж телом и духом.