Год без лета (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 40

— Глупенькая, — Рамзес прижал ее к себе и поцеловал заплаканные глаза. — Не смей ничего делать без моего приказа. Больше я не стану тебя об этом просить. Просто посажу тебя под замок.

— Ты в карты умеешь играть? — спросила вдруг Лаодика.

— Нет, конечно, — удивленно покачал головой Рамзес. — Это занятие недостойно моей особы. Я же не какой-то матрос.

— Ну и зря, — резонно возразила Лаодика. — Убивать нас придут после полуночи, не раньше. Скорее, даже к утру. И в постель мы с тобой все равно не пойдем. Зря я готовилась. Знал бы ты, каких это стоит трудов, переспал бы со мной только из благодарности… Ладно уж! Нам с тобой время как-то скоротать нужно, а лучше карт для этого и нет ничего. Давай я тебя, любимый муж, в дурака научу играть. В нее и вдвоем можно… Умоюсь только, а то я сейчас, наверное, на покойника похожа.

— Да, иди умойся, — тактично согласился Рамзсес и полез под кровать, откуда достал щит и длинный бронзовый меч. Он взмахнул им пару раз, примеряя по руке и, увидев расширившиеся глаза Лаодики, недовольно спросил. — Что?

— И давно это тут лежит? — выдавила она из себя.

— Положили в тот самый день, когда ты выехала из поместья, — охотно пояснил фараон. — Тогда я понял, что дальше они тянуть не станут. Они захотят убрать нас обоих одним ударом.

— Но ведь Эней стал бы мстить за меня, — удивилась вдруг Лаодика.

— Ты по-прежнему ничего не понимаешь, — покачал головой фараон. — Против нас воюют не дураки, и они уже все продумали. Точнее, Тити продумала. За нее сделали бы всю грязную работу, а она стала бы править, не оглядываясь на жрецов Амона. Ведь они замазаны по уши в этом заговоре. А Эней… Энею прислали бы положенные подарки, извинения и прилагающийся к ним список казненных заговорщиков. Ты думаешь, он стал бы мстить, увидев в нем царицу Тию и моего сына? Прекрати лезть в дела, которые тебя не касаются, Нейт-Амон, и иди, наконец, умойся. Ты и впрямь похожа сейчас на мертвеца.

— Я быстро, — улыбнулась Лаодика и ушла в соседние покои, что смыть расплывшийся от слез макияж.

— Я, кажется, сплю. Мне это снится, — негромко сказал Рамзес, так и не решаясь сесть. — Сын Ра, живой бог, сядет играть в дурака, как портовый грузчик после жалования. Не узнал бы кто. Не оберешься позора.

Внезапно он хмыкнул, снял пояс с тяжелым кинжалом и опустился в кресло у стола, где его жена уже начала тасовать колоду. Резные пластины из слоновой кости так и летали между ее тонкими пальчиками, ведь Лаодика изрядно поднаторела в этом деле. Рамзес сидел рядом, впервые в жизни с интересом слушая пустопорожнюю бабскую болтовню. Он чувствовал себя прямо как те каменщики, что недавно отказались работать в долине Царей. Фараон Усер-маат-Ра мери-Амон чувствовал себя настоящим бунтарем.

Он не знал, что в соседней комнате сидит немолодая женщина, прижавшая к стене глиняный горшок. Она размышляла, как бы умудриться записать все услышанное на крошечном клочке бумаги, который голубь понесет в Энгоми. Ей тяжело далась грамота, но она смогла осилить эту науку. Она выпустит голубя сразу же, как только все закончится. Ей есть ради кого стараться. Ее сын Астианакт счастлив в своей новой жизни, и ему даже позволяют навещать ее. А разве любящей матери нужно еще что-то? Андромаха давно лишилась надежд на большее. Она смирилась со своей судьбой.

Глава 19

Странная это была ночь. Самая необычная и, наверное, самая лучшая из всех, что прожил фараон Рамзес за свою долгую жизнь. Ему никогда еще не было так легко. Жуткий, липкий страх остался позади, и он бездумно бросал на стол резные пластины с картинками, движение которых внезапно приобрело вполне понятный смысл. Он слушал бессмысленный треск, который издавала его жена, а в сердце его зрело какое-то незнакомое ранее чувство, наполнившее грудь приятной теплотой. Он никогда не ощущал ничего подобного рядом с женщиной. Может, это любовь?

Рамзес так удивился, что даже карты опустил. Да нет, быть того не может. Он познал за свою жизнь сотни женщин и ценил их всех вместе взятых не дороже ячменной лепешки. В этом дворце тысячи баб, все они по праву принадлежат ему, но только одна из всех бросила всё и встала рядом с ним в момент опасности. Так, как обещала в самом начале. Как бы ни была царица Нейт-Амон по его понятиям проста и незатейлива, она не могла не понимать, что идет на верную гибель. Ведь в случае его смерти ей конец, потому-то он и отослал ее туда, где она с детьми может сесть на корабль и уплыть на Кипр. А если и не конец, то оставшийся кусок жизни был бы хуже любой смерти. В стране Та-Мери знают толк в мучениях. Для этого не нужен бич из кожи гиппопотама и клещи. Сначала человека ломают, как тонкую веточку…

Рамзес улыбнулся, представив, как поступит со своими врагами, а особенно с гнусным гаремным бабьем, которое фальшиво стонало, когда он брал их, и уверяло, что он подарил им неземное наслаждение. Десятки их с нетерпением ждут его смерти. А он не перестает изумляться человеческой неблагодарности.

— Скажи, господин мой, — спросила вдруг Лаодика. — Ты ведь тогда шутил, когда говорил, что должен будешь изгнать жрецов Сераписа? И что ты оставишь пост первого жреца Амона?

— Я совершенно точно оставлю его, — Рамзес поднял взгляд от карт и серьезно посмотрел на нее. — Само солнце карает меня за мои проступки. Не дело царя ломать старинные обычаи. Моя страна тысячи лет стоит благодаря им. Если мы откажемся от почитания своих богов и отступим от установлений предков, Та-Мери погибнет. А что касается жрецов Сераписа… Возможно, у меня получится оставить их в столице. Я еще не решил. Это будет зависеть от того, как пройдут следующие пару месяцев. Я ведь уже сказал, что твоя глупая суета расстроила мои планы. Я приготовил ловушку для сотни антилоп, а попадет туда едва ли десяток. Я сейчас понятно сказал, Нейт-Амон?

— Прости, — Лаодика прикусила губу. — Я так испугалась за тебя… Но заговор?

— Заговор — это тоже ниспровержение основ, — терпеливо пояснил фараон. — Никому не позволено менять установленное богами. А убийство одного из них, живого Гора — тягчайшее преступление. Тем не менее, моя ошибка должна быть исправлена. Я и есть основа священной гармонии Маат. Если сам царь нарушает ее, то и остальные тоже будут нарушать. Это не слабость с моей стороны, это всего лишь восстановление должного порядка вещей. Соблюдение традиций — это высшая из добродетелей, царица. Отступление от них — зло, за которое неизбежно придет наказание. Выгляни на улицу, Нейт-Амон, и ты убедишься в правоте моих слов.

— Понятно, — кивнула Лаодика, которая ни в чем не была убеждена, но спорить не осмелилась. Люди Египта так и оставались для нее чужаками. Они жили по-другому и думали по-другому. Для них важным было то, что для нее так и осталось сущим пустяком. Все же египтянином нужно родиться.

— Прости и ты, Нейт-Амон, я сомневался в тебе, — ласково посмотрел на нее Рамзес. — Ведь я сначала подумал, что это ты все затеяла. Многое указывало на то, что именно из твоих покоев вылетела первая стрела в начавшейся битве. Наш сын Неферон не имеет ни малейшего шанса на престол, но в случае моей смерти его дядя Эней мог бы ему помочь. Два легиона и жрецы Сераписа вполне могли принести тебе победу. Я подумал, если ты виновна, то сбежишь под крыло к Энею, когда узнаешь, что я выжил. И тогда мне не придется тебя казнить, и торговля не пострадает. А потом ты приехала сюда, начала подкупать воинов, и я понял, что ошибся. Ты невиновна. Не можешь же ты быть глупа настолько, что сначала спланировала мою смерть, а потом побежала меня спасать. Это даже для тебя было бы чересчур.

— Конечно. Это же кем надо быть! — презрительно фыркнула Лаодика. Она облилась холодным потом, ничуть не обидевшись на то, что муж только что усомнился в ее умственных способностях. Напротив, она была счастлива. Она и не думала раньше, что оказаться полной дурой настолько хорошая судьба. И что иногда это даже может спасти тебе жизнь.