Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 31

Всесоюзный центр. Эти два слова означали не просто смену вывески. Это был мандат на власть в своей области. Право диктовать методики, обучать, инспектировать. Это была огромная сила. И огромная ответственность, которая ляжет на них новым, неподъёмным грузом. Лев встретился взглядом с Катей. В её глазах, помимо усталости, он прочёл то же самое: «Нас официально назначили ответственными за всё».

— Третье. Для обеспечения деятельности центра и реализации его исследовательских программ выделяется дополнительное бюджетное финансирование в размере, который будет определён Госпланом отдельно. А также предоставляется право первоочерёдного обеспечения материально-техническими ресурсами через соответствующие наркоматы.

Ворошилов согласно кивнул, будто говоря: «Видите, вас ценят!». Но Лев понимал подтекст. «Первоочередное обеспечение» — это не только привилегия, но и новая точка напряжения в отношениях с другими ведомствами, чьи ресурсы теперь могут уйти к ним. Новые завистники, новые враги.

Маленков отложил листок и посмотрел на Берию. Тот, не меняя выражения своего бледного, интеллигентного лица, взял слово. Его голос был тише, чем у Маленкова, но от этого ещё более пронзительным.

— И четвёртое. Работы Отдела стратегических продовольственных технологий, продемонстрированные в подвальных помещениях, представляют существенный интерес не только в гражданском, но и в специальном аспекте. В связи с их стратегической значимостью для обороноспособности государства, данным работам присваивается гриф «совершенно секретно». Их дальнейшее развитие будет курироваться в рамках специальной программы Государственного комитета обороны. Координатором программы с нашей стороны назначен я. — Берия на секунду снял пенсне, протёр стекла платком, медленно водрузил обратно на переносицу и уставился на Льва. Его взгляд был абсолютно пустым, как у вычислительной машины, готовой обработать любые входные данные. — С вами, товарищ Борисов, свяжутся сотрудники моего ведомства для уточнения деталей и организации режима секретности. Вам следует подготовить полный отчёт по технологиям и списки персонала, имеющего к ним доступ.

В воздухе повисла тяжёлая, свинцовая тишина. Это был не просто вердикт. Это было поглощение. Самые многообещающие, самые «прорывные» с точки зрения автономии «Ковчега» разработки — его битва с голодом — теперь изымались из его полного контроля и переходили в ведение человека, чьё имя было синонимом всевидящего ока и беспощадной системы. Лев чувствовал, как вселенная «Ковчега» одновременно безмерно расширяется, получая всесоюзный статус и финансирование, и сжимается до размеров секретной лаборатории под колпаком Лубянки.

Сталин, наблюдавший эту сцену, медленно поднялся. Все, как по команде, встали следом. Он обошёл стол и остановился перед Львом. Протянул руку. Рукопожатие было не сильным, но твёрдым, сухим и холодным.

— Поздравляю, товарищ Борисов. Работайте. Страна на вас рассчитывает.

— Служу Советскому Союзу, — автоматически, чётко ответил Лев, глядя прямо перед собой, в складки кителя на груди Сталина.

Тот кивнул, повернулся и, не оглядываясь, вышел из зала. За ним последовали остальные. Берия, проходя мимо, на секунду задержал на Льве свой безжизненный взгляд, чуть кивнул, как бы подтверждая сказанное: «Свяжемся». И скрылся за дверью.

Дверь закрылась. В зале остались только они. Пятеро людей, только что получивших всё, о чём могли мечтать, и потерявших нечто гораздо большее — остатки своей свободы. Тишина длилась несколько секунд, пока не был слышен даже отдалённый звук удаляющихся шагов в коридоре.

Первым нарушил молчание Юдин. Он тяжело опустился на стул, с силой выдохнул воздух, который, казалось, держал в груди весь этот час.

— Ну что ж, поздравляю нас, коллеги, — произнёс он с горькой иронией в голосе. — Только что нас официально признали национальным достоянием и… посадили на цепь. Особенно тебя, Лев. Но, так или иначе, это достижение!

Жданов, напротив, казался взволнованным и даже воодушевлённым. Его ум учёного уже обрабатывал новые возможности.

— Всесоюзный центр, Дмитрий Аркадьевич! Представляете масштаб? Мы сможем влиять на медицинскую политику в масштабе всей страны! Внедрять наши стандарты! Это же…

— Это же означает, что отныне за каждый наш чих будем отчитываться перед полдюжиной надзирателей, — мрачно завершил мысль Сашка, который стоял у стены, наблюдая за всем происходящим. — И что наши подвалы теперь будут патрулировать не только наши охранники, но и «особисты» Берии. Засекречивание — это гроб для инициативы. Попробуй теперь что-то улучшить в технологии без двадцати разрешительных виз.

Катя положила руку на руку Льва. Её пальцы были ледяными.

— Мы справимся, — тихо сказала она, но в её голосе не было прежней, железной уверенности. Была лишь усталая решимость идти дальше, потому что отступать некуда. — У нас нет выбора. Только вперёд.

Лев смотрел на пустое место за столом, где только что сидел Сталин. Он чувствовал тяжесть новых погон, тяжесть нового статуса и несравненно большую тяжесть — пристального, недремлющего внимания системы, которое теперь будет следовать за ним и его детищем неотступно, как тень. Они выиграли «экзамен» с высшим баллом. Но наградой стала не свобода, а золотая клетка всесоюзного значения. И ключ от этой клетки теперь лежал не в его кармане.

— Собирайте расширенный Учёный совет, — сказал он наконец, и его голос прозвучал хрипло от натуги. — На завтра. Придёт время обсудить, как мы будем жить в новых… реалиях. И строить наш «Всесоюзный центр». — Он произнёс последние слова без тени энтузиазма, как приговор. — А сейчас… всем отдыхать.

Он вышел из зала первым, оставляя за собой тяжёлую, невысказанную тревогу своих соратников. Путь вперёд был определён. Он вёл на самый верх. Но Лев теперь знал, что чем выше поднимаешься, тем тоньше лёд и тем страшнее выглядит пропасть внизу. И что с этой высоты падение бывает уже окончательным.

Большой зал Учёного совета на шестнадцатом этаже на следующий день после визита был полон, как никогда. Собралось не только ядро руководства — здесь сидели заведующие всеми этажами и лабораториями, ведущие хирурги, терапевты, микробиологи, инженеры. Более семидесяти человек, цвет «Ковчега». Воздух был густ от табачного дыма, приглушённого говора и того особого, электрического напряжения, которое возникает, когда люди чувствуют, что стоят на пороге чего-то огромного и необратимого.

Лев стоял у длинного стола президиума, опираясь ладонями о его полированную поверхность. За его спиной на стене висела не карта госпитальных корпусов, а большой, свежеотпечатанный на ватмане генплан. Это была не схема «Ковчега», а проект целого городского района с непривычными очертаниями, зелёными зонами, новыми корпусами, обозначениями «очистные сооружения», «пищевой комбинат», «школа-интернат». Название в верхнем углу гласило: «Генеральный план Всесоюзного научно-клинического центра „ЗДРАВНИЦА“. Проект перспективного развития на 1945–1955 гг.»

Шум в зале постепенно стих, все взгляды притянулись к схеме, а затем к Льву. Он выглядел измождённым, но его глаза горели тем самым холодным, стратегическим огнём, который они помнили ещё со времён СНПЛ-1.

— Коллеги, — начал он без преамбулы, и его голос, слегка хриплый, легко заполнил тишину. — Вчера нам вручили аттестат зрелости. И с ним — новую задачу. Нас признали не просто институтом. Нас признали системой, способной решать проблемы государственного масштаба. Теперь наша задача — доказать, что эта система может не только лечить последствия, но и предотвращать причины. Что мы можем строить не просто больницы, а среду, в которой болезням просто нет места.

Он обернулся, взял указку и ткнул ею в центр схемы — знакомый силуэт главного корпуса.

— «Ковчег» сегодня — это гигантская репарационная мастерская. Мы принимаем сломанных войной людей и пытаемся вернуть их к жизни. Это необходимо. Это наша святая обязанность. Но что дальше? Мы вылечим этого бойца, протезируем ему ногу, вернём дыхание… А потом отправим его назад — в бараки без канализации? На работу на вредном производстве? В город с воздухом, отравленным дымом заводских труб, и водой из загрязнённой реки? И тогда через пять лет он вернётся к нам — с язвой желудка, с хроническим бронхитом, с отравленной печенью. Мы будем снова и снова латать пробоины в тонущем корабле, вместо того чтобы не допустить его потопления.