Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 18

Лев смотрел на неё, и в его взгляде не было утешения. Была та же суровая, неумолимая ясность, с которой он оперировал на столе или принимал стратегические решения.

— Катя, — сказал он тихо. — Ты помнишь сортировку раненых в Халхин-Голе? И здесь, в сорок первом, когда поступали эшелоны?

Она кивнула, не понимая.

— Там тоже был регламент. «Ходячие», «носилочные», «безнадёжные». И тоже приходилось принимать чудовищные решения. Отправлять одного, ещё живого, в палату для умирающих, чтобы спасти двоих других, у которых был шанс. Это называлось «медицинская логика». А по сути — то же самое, что делаешь ты. Ты не надсмотрщик. Ты — хирург. Хирург, который вынужден отрезать гангренозную ткань, чтобы спасти организм в целом. Если мы сейчас дадим слабину, если разрешим каждому «добавить от сердца», через месяц у нас не будет ни каши для детей, ни сил у персонала их охранять и лечить. Это та же цена. Этическая цена выживания. Ты платишь её сейчас, чтобы завтра эти дети не голодали по-настоящему.

Его слова не утешили. Они как ножом срезали иллюзии, оставляя голую, неприкрытую правду. Катя смотрела на него, и гнев в ней понемногу угасал, сменяясь ледяным, беспросветным пониманием.

— Иногда мне кажется, — прошептала она, — мы строим не медицину будущего, не университет… а просто очень эффективную, очень жестокую казарму. С лабораториями.

— Сначала казарма, — безжалостно согласился Лев. — Потом — казарма с лабораторией и теплицей. Потом — научный городок. Потом, может быть, и университет. Другого пути нет, ты же знаешь. Мы не можем обмануть физику. Энергию и массу. Мы можем только перераспределять их с минимальными потерями. И ты делаешь именно это, не кори себя. Если уж быть надсмотрщиком, то самым эффективным. Если уж отмерять по граммам, то так, чтобы эти граммы сохранили максимум жизней.

— Завтра, — сказала она уже обычным, деловым тоном, — я проведу общее собрание заведующих столовыми и кладовщиков. Разъясню расчёты ещё раз. И введу систему взаимного контроля. Чтобы не было соблазна.

— Хорошо, — Лев отпустил её руку. В его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее гордость. И огромная усталость.

Она подошла к окну, к тому же месту. Огни «Ковчега» теперь казались не просто огнями, а пунктами сложной, гигантской схемы жизнеобеспечения. И она была одним из ключевых узлов в этой схеме. Не сердцем, нет. Скорее… точным, безошибочным клапаном. Клапаном, который, возможно, и был бессердечным, но без которого вся система захлебнулась бы и остановилась.

«Сначала — казарма», — повторила она про себя. И мысленно добавила: «Но мы построим её так, чтобы в ней выжили все, кто должен выжить. Все, до последнего ребёнка. Ценой моей души — если понадобится».

Глава 8

АгроКовчег ч. 3

Восьмого июня кабинет Льва на шестнадцатом этаже превратился в штаб другой войны. На огромном столе, оттеснив на край сводки по продовольствию, воцарились кипы бумаг, чертежей, фотографий, исписанных техническими пояснениями листов. Здесь не пахло ни сыростью подвала, ни едким духом гидролизата — здесь стоял тяжёлый запах типографской краски, чернил, клея и бесконечного нервного напряжения.

Лев, сняв свой белоснежный открахмаленный халат, и закатав рукава рубашки, диктовал, стоя у окна и глядя куда-то вдаль, за пределы «Ковчега», в сторону невидимой Москвы.

— … аппарат искусственной вентиляции лёгких «Волна-Э1» представляет собой электромеханический респиратор, работающий по принципу отрицательного давления… нет, убери «отрицательного». Пиши: «работающий по принципу создания переменного давления в герметичной камере, охватывающей грудную клетку пациента». Так безопаснее. Основное назначение: поддержание газообмена у пациентов с тотальной дыхательной недостаточностью вследствие полиомиелита, черепно-мозговой травмы, отравления барбитуратами…

Он делал паузу, давая Марии Семёновне, его секретарше, угнаться за потоком технических терминов. Всё та же женщина лет пятидесяти, с неизменной строгой причёской, печатала на старой «Ундервуд» со скоростью, достойной стенографистки Наркомата, её пальцы летали по клавишам, но на лбу блестели капли пота.

— Клинические испытания проведены в ОРИТ под руководством профессора В. А. Неговского с января 1942 по май 1944 года. Общее число пациентов — девятьсот сорок семь. Выживаемость в группе с применением аппарата составила шестьдесят восемь процентов, в контрольной группе — девятнадцать. Прилагаются протоколы наблюдений, подписанные комиссией…

Лев отвернулся от окна, прошёлся к столу, взял в руки один из чертежей, подписанный рукой Крутова. Схема была изящной, точной, но слишком сложной для серийного завода.

— Крутов! — его голос прозвучал резко, и Николай Андреевич, дремавший в углу на стуле, вздрогнул и поднялся. — Здесь, узел клапана вдоха-выдоха. Он собран из семи индивидуально подогнанных деталей. На заводе так не сделают. Нужна упрощённая версия. Максимум — три детали, штамповка или литьё. Можешь за ночь переделать?

Инженер, с красными от бессонницы глазами, подошёл, внимательно посмотрел.

— Могу. Но надёжность упадёт где-то на… пятнадцать процентов. Возможны сбои при бесперебойной работе аппрата.

— Лучше работающий на восемьдесят пять процентов аппарат в каждой областной больнице, чем идеальный — только здесь. Переделывай. И по эндоскопам то же самое, стекловолокно — забудь. Ищем замену. Жёсткие трубки с линзами на конце. Подсветка — миниатюрная лампочка от карманного фонарика, питание от батареек. Прилагаем чертёж и спецификацию на батарейки как расходный материал.

Это была капитуляция перед реальностью. Отказ от изящных решений во имя массовости. Лев чувствовал горечь во рту. Он продавал не идеал, а суррогат. Но суррогат, который мог спасти жизни там, где сейчас спасали только молитвой.

— Мария Семёновна, следующий раздел: «Технико-экономическое обоснование серийного производства». Берём за основу мощности завода «Красногвардеец» в Ленинграде, они делали противогазы, есть опыт точной механики. Прикидываем стоимость…

Работа кипела несколько часов. В кабинет заходили Углов с Бакулевым и Неговский, вносили правки в клинические отчёты, спорили о формулировках. Юдин, узнав о работе, прислал своего ассистента с папкой по лапароскопии. К полудню на столе выросла стопка почти готовых документов. Лев просматривал последние листы, когда зазвонил прямой телефон — линия, идущая через коммутатор НКВД. Он взял трубку.

— Борисов.

— Лев Борисович, — произнёс в трубке молодой, слащаво-вежливый голос. — Вас беспокоит Пал Палыч Извольский, заместитель начальника отдела регистрации изобретений Всесоюзного общества изобретателей. По поводу ваших заявок, которые поступили к нам на предварительное рассмотрение.

Лев насторожился. Голос был слишком гладким.

— Слушаю вас, товарищ Извольский.

— Видите ли, у нас возникли некоторые… вопросы. Формального характера, конечно! Но без их решения движение документов дальше, увы, невозможно. Во-первых, технические описания составлены не по форме 3-ТУ, которая была утверждена в апреле. Нужно переоформлять. Во-вторых, чертежи… они, конечно, замечательные, но не заверены печатью проектного института, имеющего лицензию на данный вид работ. А это требование пункта семь «Положения»… В-третьих, протоколы клинических испытаний должны быть заверены не только подписями врачей, но и печатью Главного санитарного управления Наркомздрава, а у вас…

Лев слушал, и холодная, знакомая ярость начинала медленно закипать где-то глубоко внутри. Это была классическая бюрократическая уловка — задавить формальными придирками, затянуть, похоронить в бесконечных согласованиях.

— Товарищ Извольский, — перебил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я понимаю важность формальностей. Но речь идёт об аппаратах, которые уже спасают жизни здесь, в Куйбышеве. Комиссия из Наркомздрава будет здесь через неделю. Вы предлагаете за неделю пройти все эти согласования, включая Главсанупр в Москве?