Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 14

— Нам нужен белок, а не парфюм, — отрезал Сашка. — Лишь бы не травил.

— Травить может, если не очистить, — парировал Миша. — И штаммы дрожжей… у Ермольевой есть коллекция. Нужно будет провести скрининг на скорость роста и устойчивость к примесям. Месяц работы минимум.

— У нас нет месяца, — напомнил Лев. — Делаем на том, что есть. Грязно, неидеально, но — делаем. Сергей Ильич, — он посмотрел на микробиолога, — вы с Михаилом Анатольевичем сформируете группу. Ищем помещение под цех. Крутов, тебе — гидролизный котёл. Что можно использовать?

Инженер поскрёб щетину на подбородке.

— Автоклав большой, из центральной стерилизационной. Он выдерживает давление, его можно переделать. Но нужен пар и кислотостойкая арматура… Это дефицит стратегический.

— Найдём, — сквозь зубы сказал Лев, и в его тоне прозвучала не просьба, а приказ, отлитый из стали. — Ищем по всем складам, списываем с неходового оборудования. Третье направление. «Семена завтрашнего дня». — Он повернулся к Петру Игнатьевичу и ботанику Виктору. — Мы не можем ждать девяносто дней до урожая картошки или шестьдесят — до капусты. Нужны скороспелые, неприхотливые культуры. Редис, салат, шпинат, листовая горчица. У нас есть семена?

— Есть, но старые, всхожесть под вопросом, — ответил агроном. — Да и сорта… обычные.

— Работы Николая Ивановича Вавилова, — осторожно, словно пробуя на вкус запретное слово, произнёс Виктор. — Его коллекция семян — величайший генофонд. Часть была эвакуирована. Не знаю, где сейчас… Но принципы менделевской генетики никто не отменял. Мы можем попытаться провести ускоренный отбор в условиях гидропоники. Отбирать самые быстрорастущие, самые устойчивые к недостатку света экземпляры. Это не селекция в классическом понимании. Это… интенсификация естественного отбора.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Прозвучало имя Вавилова, умершего в саратовской тюрьме год назад. Прозвучало слово «генетика», ставшее почти ругательным после победных рапортов лысенковцев. Пётр Игнатьевич побледнел и откашлялся. Даже Сашка нахмурился.

— Это опасно, — тихо, но чётко сказала Катя, впервые подняв глаза от блокнота. — Такие эксперименты могут быть неправильно истолкованы. Нам и так хватает внимания.

Лев смотрел на стол, на кончики своих пальцев, прижатых к дереву. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Он снова оказывался на грани, на острие. С одной стороны — лженаука, конъюнктура, страх. С другой — голодные дети и закон природы, который от политических ветров не меняется.

— Мы не в Академии наук и не на идеологическом диспуте, — произнёс он наконец, и каждый звук падал, как капля ледяной воды. — Мы — в осаждённой крепости, где через две недели кончатся сухари. Нам нужно получить максимум съедобной биомассы в минимум времени. Все методы, не противоречащие законам физики, химии и биологии — хороши. Мы не выводим новый сорт пшеницы. Мы пытаемся заставить редис расти быстрее. Это — физиология растений, а не философия. — Он посмотрел на Виктора. — Вы сможете, соблюдая осторожность в терминологии, вести такой отбор?

Молодой ботаник, поймав его взгляд, кивнул с такой решимостью, будто ему предложили штурмовать рейхстаг.

— Смогу. Нужна изолированная комната, стеллажи, лампы. И… помощь с химическими анализами.

— Будет, — коротко сказал Лев. Он обвёл взглядом всех. — Итог обсуждения. Мы создаём внутри «Ковчега» новую структуру. Отдел стратегических продовольственных технологий. ОСПТ. Цель — производство пищи внутри периметра любыми доступными научными и инженерными методами. Руководитель — я. Научный куратор по химико-биологическому направлению — Михаил Анатольевич Баженов. Инженерная часть — Николай Андреевич Крутов. Агрономическая часть и селекционная работа — Пётр Игнатьевич и Виктор. Микробиологическая поддержка — Сергей Ильич. Оперативное руководство и снабжение — Александр Михайлович. Координация нормирования и интеграция продукции в пищеблок — Екатерина Михайловна.

Он сделал паузу, давая приказам уложиться в сознании.

— Работа начинается сейчас. Всем ясно по задачам?

В комнате прозвучали короткие, деловые ответы. Никакого ликования, только сосредоточенная, усталая решимость. Лев почувствовал знакомое, тяжёлое бремя на плечах — бремя ответственности за очередную авантюру. Но другого выхода не было. Наука будущего, обёрнутая в тряпку гипотез и намёков, должна была вступить в бой с самой древней нуждой.

— Тогда по коням, — сказал он просто, но с той же конечной интонацией. — Завтра в восемь — первое рабочее совещание ОСПТ. Место определим.

Люди стали подниматься, шаркая стульями. Сашка хлопнул Мишу по плечу: «Ну что, химик, будем варить суп из опилок?». Миша, уже погружённый в расчёты, буркнул что-то невнятное про выход белка и необходимую концентрацию кислоты.

Катя задержалась, дожидаясь, когда кабинет опустеет.

— Ты уверен в этом генетическом направлении? — спросила она тихо, подходя ближе. — Это… мина медленного действия…

— Всё, что мы делаем последние двенадцать лет — мина, Катя, — устало ответил Лев, потирая переносицу. — Мы ходим по полю, усыпанному ими. Одну зовут «несвоевременное знание», другую — «внимание спецслужб», третью — «этический компромисс». Добавим ещё одну — «ересь в селекции». Либо мы найдём способ быстро растить зелень, либо через месяц будем объяснять Андрею, почему у него кружится голова от слабости. Выбирай.

Она вздохнула, положила руку на его плечо — короткое, твёрдое прикосновение.

— Я выбираю тебя. И «Ковчег». Значит, будем растить ересь. Спокойной ночи, мой генерал. — Катя нежно поцеловала мужа в лоб.

Она вышла, оставив его в почти полной темноте, если не считать узкий луч настольной лампы. Лев откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Перед веками проплывали образы: зелёные ростки под сиреневым светом ртутных ламп, мутные чаны с бурлящей дрожжевой болтушкой, листы с колонками цифр. Он мысленно прикидывал ресурсы, риски, сроки. Голод не ждал. И система, с её бюрократическим аппетитом, тоже.

Интересно, — промелькнула отстранённая, горькая мысль, отголосок давно похороненного Ивана Горькова. — В двадцать первом веке гидропоника и синтез белка из биомассы — это хайп-технологии для стартапов и экоактивистов. А здесь, в сорок четвёртом, это — вопрос выживания. Прогресс по спирали. Только спираль эта — штопор, ввинчивающийся в самое нутро.

Он потушил лампу и вышел в тёмный, пустой коридор. Внизу, за окнами, спал его город, его детище. А он вёл его на новый, странный и отчаянный бой. Бой за зелёный листок салата и ложку дрожжевой пасты. Война, оказывается, действительно, не кончилась. Она просто сменила форму.

Три дня спустя, ранним утром 3 июня, Лев спускался в подвал под пятым лабораторным корпусом. Воздух с каждым шагом по бетонной лестнице менялся: стерильная прохлада клиники сменялась запахом сырого камня, старой известки, ржавчины и — теперь — свежего металла и жжёной изоляции. Гул голосов и стук молотков доносился снизу, эхом раскатываясь под низкими сводами.

Подвал оказался обширным, лабиринтным, полузаброшенным. Раньше здесь хранили реактивы и ненужное оборудование. Сейчас он напоминал странный гибрид слесарной мастерской, лаборатории и футуристического огорода. Под потолком, с которого свисали клочья старой проводки, были наскоро проложены новые толстые кабели. От них, как чёрные лианы, спускались провода к светильникам — громоздким, самодельным, собранным из жестяных кожухов и рефлекторов, позаимствованных, как Лев сразу понял, со списанных рентген-аппаратов. В них были ввёрнуты мощные лампы накаливания, уже сейчас, в утренние часы, пышущие сухим, жалящим жаром.

— Освещение для первой очереди, — раздался рядом хриплый голос Крутова. Инженер, в замасленной робе, с сизыми кругами под глазами, подошёл, вытирая руки об ветошь. — Лампы со «Светланы» ещё не привезли. Гонят какую-то волокиту, пришлось выкручиваться. Эти — съели со всех кабинетов и складов. Потребляют как три трамвая, греют — как печки, но свет дают.