Сотая просьба - Славная Мира - Страница 3

Когда-то я устроилась туда младшим специалистом в отдел кадров. Как мне тогда казалось, временно. Я была уверена, что сбегу из скучного пространства, пропитанного до последнего гвоздя каким-то неистребимым советским духом. Но так получилось, что до сих пор я оставалась на своем месте. С одной лишь разницей. Я больше не младший специалист. А старший.

В общем-то, в работе моей были и плюсы. Что это я все жалуюсь? С Любовью Викторовной всегда можно было договориться и уйти пораньше. Или прийти попозже. И все этим пользовались. Кроме меня. Мне торопиться было некуда. Да и задерживаться по утрам не с кем.

Вот и на этот раз я явилась на работу первая. И, прежде чем бежать на оперативку, распечатала статистику по принятым и уволенным за неделю сотрудникам. Вообще на этом собрании кадровикам слово давали редко. В основном, приходилось сидеть и считать минуты, слушая, что говорят о делах представители других профессий. Интересно бывало редко.

Ну разве что директор, Степан Викторович, вдруг возьмет да и ляпнет что-нибудь этакое. Была у него такая особенность. Выступая на публике, даже такой привычной, как начальники цехов и отделов, он постоянно путался в словах и выдавал что-то очень двусмысленное.

Свою последнюю секретаршу, Леночку, доводил фразой: «Ну-ка, посмотри, что у меня там сейчас стоит?». Имея в виду расписание, конечно. Но Леночка почему-то всегда обижалась. Так что немудрено, что перед нашим отделом сейчас стоит срочная задача найти нового секретаря.

А один раз чуть не довел до слез бухгалтера, заявив что-то вроде «Наталья Павловна, мы всем советом директоров хотели бы как следует пощупать, что там у вас за пазухой». Про пазуху она начала говорить, кстати, первой. Подразумевая за этой метафорой банальные запасы в балансе. Увольняться Наталья Павловна не стала, но очень долго краснела и жаловалась всем на косноязычного босса.

Эту свою особенность он хорошо знал, так что во время собраний разве что делал пометки в своем блокноте. А потом вызывал нужных людей по одному в свой кабинет, а там уже раздавал то, что они заслужили: премии и выговоры. И вроде бы уже безо всяких там оговорочек.

То есть, шанса услышать что-то фееричное, чтобы потом за чаем рассказать об этом коллегам, у меня не было. Я прошмыгнула в уголок кабинета и постаралась слиться с окружающей обстановкой. В принципе, внимания на меня никто не обратил. Кроме начальника производственного цеха Зеленова. При моем появлении он демонстративно посмотрел на часы и недовольно покрутил головой.

Вообще, Зеленов – та еще заноза. Ему всегда и до всего есть дело. Словно хобби такое – докапываться до каждого. Он все время чем-то недоволен, со всеми ругается и что-то требует. Не знаю, как Степан Викторович все еще его терпит.

Как и ожидалось, собрание прошло без особых эксцессов. Я порядком истрепала листочки со статистикой, мучаясь от скуки во время заслушивания отчетов. И когда директор спросил, нет ли у кого замечаний и предложений, заняла позицию низкого старта. Обычно ничего такого ни у кого не было.

– Есть! – вдруг раздался голос Зеленова.

Ну, конечно! Как же ему не выступить?

– Вы меня, конечно, извините, Степан Викторович, – начал он, – но работать в таких условиях невозможно! У меня в цеху полтора землекопа осталось, включая пенсионера Иваныча, а объемы, между прочим, растут! И мне непонятно бездействие нашей кадровой службы!

О-о.

Кажется, у меня начались проблемы. Я почувствовала, как щеки заливаются густым жарким румянцем. Черт побери, эта раскраска очень не к месту. Так мне совершенно не удастся слиться с серовато-зелеными стенами директорского кабинета.

– Кто тут у нас от кадров? – голос Степана Викторовича прогремел как раскат грома.

– Я, – пискляво выдала я, поднимаясь с места.

Пара десятков глаз воззрилась в мою сторону. Мне казалось, что их обладатели готовы накинуться на меня и разорвать на тысячу кусочков за то, что я осмелилась так подвести господина Зеленова.

– Отвечайте, – кивнул головой директор.

Следующие пятнадцать минут я запомню на всю жизнь, как главный позор своей жизни. Я старалась оперировать данными, которые были напечатаны на моем листочке. Степан Викторович недовольно шевелил бровями. А Зеленов периодически восклицал что-то типа: «Видите, никакой конкретики! И как с этим работать?»

Как с этим работать, никто не знал. Я понуро опустила голову, представляя, с каким удовольствием я бы расчленила мерзкого выскочку на тысячу кусочков. В этот момент он престал быть для меня просто неприятным типом, заняв в моем сердце особенное место. Место врага № 1.

– Молодежь в цеха надо привлекать, – бесчинствовал в это время неприятель. – Работу проводить, рассказывать, показывать, завлекать! Надо разрушать стереотипы, что завод – это скучно, что здесь трясина, нищета и скукота! Что у нас делается в этом направлении?

– Что у нас делается в этом направлении? – повторил директор, смотря прямо на меня.

Мне сразу захотелось расплакаться и убежать. Но я взяла себя в руки и просто подернула плечами. Ничего, мол. И это вообще-то всегда всех устраивало кроме некоторых особо рьяных.

– В общем, дайте мне людей, дайте мне молодежь, или можете закрывать производство, работать так невозможно, – подытожил враг и опустился на свое место.

– Ну что ж, – Степан Викторович смотрел на меня строго. – Дайте уже, наконец, Зеленову, видите, как мучается парень.

Люди вокруг начали опускать головы, стараясь спрятать улыбки. Только мне было совершенно не до смеха.

Когда я возвращалась в отдел, казалось, что пол под моими ногами горит. Наступать было больно. Казалось, все вокруг смотрят на меня и показывают пальцами. Вот, мол, та самая, из-за которой не за горами трудные времена.

– Ну че, как там? – равнодушно спросила Любовь Викторовна, когда я вошла в кабинет. В этот момент она подкрашивала губы, и это занятие ей казалось более важным, чем информация с оперативки.

– Беда пришла, – обреченно вздохнула я. – Зеленов за нас взялся.

Глава 3

Моим позором ситуация на оперативке не ограничилась. В этот же день Любовь Викторовну вызвали к директору. Все разговоры в нашем отделе стихли. Мы ждали возвращения начальницы, как военнопленные своего предводителя с допроса врага.

Зеленов был не тот человек, который бросает свои идеи. Он обладал хваткой бультерьера, вгрызаясь в своего врага и не разжимая челюстей до тех пор, пока все его требования не будут выполнены. Поэтому в его цеху царила идеальная дисциплина, стояло новейшее оборудование, материалы поступали без промедлений, а начальник транспортного цеха лично руководил вывозом продукции. Связываться с этим типом не хотел никто.

Вернулась Любовь Викторовна нескоро. Она тихо, бочком, вошла в кабинет и опустилась за свой стол. Щеки у нее были того же пунцового цвета, что и у меня.

– Ой, девочки, что будет, – произнесла она и закрыла горящие щеки дрожащими руками.

Вообще наш отдел работал, как часы. Мы проводили десятки собеседований в день, без устали отбирая новые кадры. В перерывах пили чай, хвастались обновками и сплетничали о мужчинах. В общем, все как обычно в женском коллективе. Делить нам было нечего, и жили мы дружно и спокойно. И вот сейчас, кажется, всему этому пришел конец.

– Ну, что же будет? – спросила Лариса, мать двоих детей садикового возраста. Она чаще других пользовалась возможностью уйти пораньше по вполне понятным причинам.

– Дали нам установку работать с молодежью, – произнесла Любовь Викторовна так, словно озвучивала расстрельный приговор. – Придется идти в техникумы и институты, завлекать людей. А еще делать нашу заводскую жизнь насыщенной и интересной.

Последнюю фразу она произнесла с таким возмущением, что стало понятно: это цитата. И ни кого-то там, а самого отвратительного Зеленова.

– У кого есть какие идеи? – спросила она, обведя нас глазами.

Идей не было ни у кого, и в помещении повисла тяжелая удушливая тишина.