Это все монтаж - Девор Лори - Страница 66

– О?

– Он очень спортивный. Тебе бы понравился.

– Ой, – я посмеиваюсь. – Сколько мы с тобой прожили вместе? Я думала, все о тебе знаю! Это… новое открытие? Ты фанатка качков?

– «Качков»? – смеется Рикки. – Господи, насколько же ты миллениалка!

– Ага, – соглашаюсь я и тоже смеюсь. – Факт.

Веселье стихает, и я вижу, что Рикки заметила окружающий нас декор: грязную посуду в раковине и расставленные по всей кухне засохшие растения.

– Как часто ты выходишь из дома? – спрашивает она, как будто заранее знает, что я отвечу.

– Нет уж, спасибо. Не хочу украшать собой весь «Инстаграм»[52], – отвечаю я, опуская свой кусок пиццы. – Только этого мне не хватает.

Кто-то из соседей увидел, как я выгуливаю Янка в трениках, и сделал фотку – фотка засветилась на TMZ. Даже не считая того, что меня сфотографировали в настолько потрепанном виде, мне стало не по себе от того, как близко к моему дому было сделано фото.

Рикки пожимает плечами и наклоняет голову, как будто уступает.

– Ну что, как пишется?

– А смысл? – спрашиваю я. – Кому захочется читать мою книгу?

– Ой, да ладно тебе, Жак! – раздраженно говорит она. – Ты не можешь навечно запереться дома. Сара буквально позвонила мне и умоляла к тебе приехать, потому что из десяти сообщений, которые она тебе отправляет, ты отвечаешь разве что на одно.

Сара писала, что связалась с Рикки через личные сообщения в соцсетях, но я не ожидала, что она отправит за мной поисково-спасательную группу.

– Тебе не обязательно было участвовать в моей личной жизни, – говорю я и делаю большой глоток старого выдохшегося «Спрайта», который отыскала в холодильнике. – Учитывая, как мы с тобой расстались, я не думала, что тебе вообще было до меня дело.

– Не притворяйся дурочкой, – говорит Рикки, твердо и уверено, потому что не хочет со мной спорить. – Из-за тебя уволили Элоди, а мне нравилась Элоди. Ты нравилась ей. Я бы ни за что не согласилась помочь тебе ее унизить.

– Элоди сделала бы с каждой из нас то же самое, ни на секунду не задумываясь, – отвечаю я. Она написала мне на прошлой неделе. Я заблокировала ее номер.

– Может быть, – говорит Рикки, – но все равно, это стоит разговора.

– Тебя продюсеры подослали, так ведь? Я уже сказала им, что приду на проклятое шоу-после-шоу. Я не хочу судиться.

– Шарлотта не уверена, явишься ты или нет, – признается Рикки, – но я здесь не за этим. Я здесь, потому что переживаю за тебя. Ты, если не забыла, моя подруга как-никак.

– И ты все еще веришь, что они – твои друзья? – с сомнением спрашиваю я. Отталкиваю от себя еду. – Я не голодна.

– Ешь, – говорит она.

– Не могу.

– Я предпочитаю считать свои отношения с продюсерами взаимовыгодными, – говорит Рикки. – Если я им нравлюсь, мне достается хороший монтаж. Хороший монтаж означает, что я больше зарабатываю. Я популярная участница. Они хотят, чтобы я вернулась на шоу.

– Пока что, – бормочу я.

– Ну в этом я сама виновата.

Я фыркаю и отковыриваю пепперони от пиццы.

– Я знаю, что это несравнимо по масштабу, но я понимаю, каково тебе в интернете. Я, наверное, целый час плакала, когда в первый раз получила расистский комментарий под фоткой.

– О Рик, – я на миг покидаю свой пузырь страдания и беру ее за руку, – конечно, и тебе досталось. Мне так жаль.

– Ничего страшного. Я всегда с тобой, – говорит она, наклоняясь ко мне и сжимая мою руку. – Пойду с тобой на «После Единственной», чтобы тебе не пришлось идти одной. И да, продюсеры меня попросили, но я сама хотела, чтобы не бросать тебя.

Я глубоко вздыхаю и крепче сжимаю ее ладонь.

– Это унизительно, – говорю я.

– Это все ради шоу. Это игра. Достаточно иметь хотя бы половину мозга, чтобы это понять, – она завершает свое утверждение, агрессивно кусая пиццу и отпуская мою руку.

– Как по мне, так все вполне реально, – говорю ей. На миг мы просто замираем в тишине моего дома и слышим только, как клацают по кухонной плитке коготки Янка, снующего между нами.

– Он был в Мексике? – спрашиваю я наконец. Рикки была там зимой, на съемках «Единственной под солнцем».

Рикки хватает салфетку и озадаченно на меня смотрит.

– Генри? – Я киваю. – Нет. Элоди сказала, он вернулся из Франции в тот же день, когда ты закончила съемки, и подал заявление об увольнении. Даже не помогал с монтажом сезона.

Я сползаю по стулу, не в силах найти слова. Мое сердце колотится. Эта новость повисает между нами, заставляет весь мир искривиться.

Между нами двадцать пять тысяч миль, а я все равно представляю его на пляже, в одиночестве.

– Ты с ним разговаривала? – спрашиваю ее.

– Ну да. На дне рождения Элоди. Он заскочил ненадолго. Сказал, что много времени посвятил тому, чтобы узнать себя получше. Ты его знаешь, он всегда такой загадочный, ухмыляющийся и горячий.

Еще как знаю.

– Он про тебя спрашивал, – чуть улыбается Рикки.

Ее слова действуют на меня как удар под дых, и я чуть ли не шепотом отвечаю:

– Спрашивал?

Сама я, разумеется, с ним не общалась. Я не могу. Мне слишком больно и, учитывая, что он тоже на контакт не шел, думаю, он оставил все это в прошлом. Начал новый сезон, новую историю.

– Жак, – говорит Рикки, наконец отодвигая от себя коробку с пиццей, складывая салфетку и опуская ее на тарелку. – Ты что, серьезно думаешь, что я не заметила, как вы друг друга раздеваете взглядом? Или что ты выходила из номера в Чикаго? Что произошло?

Вздыхаю.

– А ты как думаешь? Оказалось, что «Единственную» он любил больше, чем меня.

Она садится прямо и кивает.

– Могу я тебе чем-нибудь помочь? Серьезно? Типа, что у вас с Маркусом вообще происходит?

– Мы с Маркусом переждем бурю в СМИ, а потом тихонько расстанемся, – говорю ей. Я месяцами только об этой концовке и думаю.

Рикки кивает с безучастным видом.

– Что дальше? – спрашивает она.

Я задумываюсь на минутку и пытаюсь вспомнить, когда за последние месяцы, в водовороте перелетов и ссор и бесконечных церемоний исключения, я в последний раз чувствовала себя счастливой.

– Понятия не имею, – признаюсь я.

Все подходит к концу – это меня и обнадеживает, и пугает до смерти одновременно. Я снова накрашена для сцены, на мне, наверное, самое неудобное на сегодняшний день белое платье («Да ладно тебе, ты же помолвлена», сказала Шарлотта). Я за сценой, пока зрители в аудитории смотрят последний эпизод «Единственной» в прямом эфире.

Контракт обязывает меня выйти и встретиться с публикой, которая меня ненавидит. Мне пора бы уже свыкнуться с ненавистью, выработать иммунитет после всего, что видела в интернете, но я все еще не свыклась.

– Выглядишь прекрасно, – врет мне Шарлотта, почти дружески касаясь моей руки. – Все будет хорошо.

Ее слова немного меня утешают.

– Там будет хуже, чем на «Женских откровениях»? – спрашиваю я.

Она фыркает.

– Нет, конечно. Ты влюбленная, ты собираешься замуж, и главное – ты здесь, чтобы постоять за себя. Это твое торжество. Уверена, тебе дадут возможность объясниться, но на этом все.

Я смотрю прямо перед собой.

– Я не собираюсь объясняться.

– Естественно, – говорит Шарлотта с неприкрытым раздражением. – Так было бы слишком просто. Не дай бог, зрители еще встанут на твою сторону!

Мы смотрим, как на телеэкране за сценой появляется лицо Кендалл во Франции, яркое, прекрасное и увлажненное.

– Не знаю, – говорит она с таким блеском в глазах, что я почти ей верю. – После нашего свидания я правда чувствую, что Маркус – мой человек.

Родители Маркуса уже успели высказаться о том, как им нравится Кендалл. Со мной, вы не поверите, им оказалось сложно найти общий язык. Во время тех разговоров я жутко психовала и мечтала оказаться где угодно, только не там. Мне постоянно напоминали, как серьезно его семья относится ко всему происходящему, а для нас с ним это была просто небольшая извращенная игра.