Это все монтаж - Девор Лори - Страница 40

– Жак, – говорит он. – Послушай.

– Я задолбалась выслушивать все, что ты, мать твою, говоришь. Я знаю, что ты обо мне думаешь. Боже, – прячу лицо в ладонях. Вот чего они хотят. Такую меня. Я отвратительная и неуравновешенная, и меня невозможно любить. – В чем смысл всего этого? Почему? – умоляюще спрашиваю я.

– Жак, – повторяет он, делая шаг вперед и обхватывая мои плечи. Я пытаюсь вывернуться, но он не отпускает меня, пока я не поднимаю на него взгляд и не встречаюсь с его темными карими глазами. – Посмотри на меня. Говори со мной. Нахрен это шоу.

Я моргаю, и по моей щеке скатывается слеза.

– С какой стати я должна тебе верить? «Жак Мэттис считает себя особенной – так пусть чувствует, что особенная». Думаешь, я не знаю, кто это написал? Как ты это разглядел? Как?

– Я написал это, потому что хотел в это поверить. Хотел обращаться с тобой как с любой другой участницей, – пристыженно отвечает он.

– Я так долго это скрывала, а ты взял и раскрыл меня в одном предложении, Генри.

Его пальцы все еще сжимают мои запястья.

– Это просто бумажка. Это не ты.

– Это то, как ты меня видишь, – я снова плачу, а может, никогда и не переставала. – Как вы все меня видите. Это моя история. Стерва. Я никогда не была ничем больше.

– Эй, – шепчет он, касаясь моей щеки. Я раскрыла ему все карты, высказала все, что скрывала. Одна мысль проносится в моей голове с бешеной, сокрушительной скоростью: «А ведь это сработало. Все, что он делал – сработало». – Помнишь, как мы встретились?

Я помнила. Он в двух табуретах от меня в неоправданно дорогом баре в Санта-Монике. Я ничего о нем не подумала, хотя все в нем было так привлекательно, как будто он был создан именно для того, чтобы попасть во все мои слабости.

– Ты хотел меня трахнуть, – говорю я. – Совсем как Маркус, – отвожу глаза, но его руки не покидают моего лица. – Вот дерьмо, – бормочу я.

– Я подумал тогда, что никогда раньше никого так не желал. Никогда не хотел так долго смотреть на женщину.

– Ты собирался жениться на модели, Генри.

– Я подумал: «Эта женщина видит меня насквозь», – а я настолько устал от себя.

– Я не видела тебя насквозь, – говорю я. – Просто старалась побыстрее затащить тебя в койку.

Моя кожа хранит тепло его прикосновения.

– Я сжег бы все это здание дотла, чтобы снова оказаться там, забыть всю эту ерунду, – говорит он. – Ты такая умная, и так боишься себя и всех окружающих, когда бояться тебе нечего. Ты этого пока не поняла.

Я снова смотрю на него через слипшиеся от слез ресницы.

– Ты был готов сжечь абсолютно все с того момента, как я впервые тебя увидела.

– Поняла наконец, – говорит он, смахивая слезинку с моего лица, – да?

– Ты меня сейчас продюсируешь? – шепчу я ему.

Мы так близко. Легко могли бы залезть друг в друга, и нам бы стоило это сделать. Я готова.

– Не знаю. Работает? – отвечает он.

Я привстаю на цыпочки и целую его, стремительно и неистово.

Люби меня, умоляют мои губы и тело. Люби меня. Пожалуйста, люби!

– Хорошо, – говорит он, и я понимаю, что в своем отчаянии и тревоге произнесла все это вслух, и он согласился. Не знаю даже, кто из нас хуже.

Мы останавливаемся и смотрим друг на друга, два полнейших неудачника. В этот раз мы точно знаем – когда пересечем эту черту, обратной дороги уже не будет, ни профессионально, ни эмоционально. И решаем в один и тот же миг, что нас это устраивает.

Я прижимаю Генри к стене его номера, рядом с тумбой, на которой, между прочим, есть телевизор. Мои пальцы находят пуговицу на его джинсах и стягивают их вниз. Руки дотрагиваются до него, уже твердого, и мое холодное прикосновение заставляет его ахнуть.

Его руки скользят под мое платье, к нагим бедрам, и он толкается мне навстречу, легко разворачивает и меняет нас местами. Его пальцы сжимают ткань моих трусиков, тянут их вниз и тотчас входят в меня. Теперь моя очередь ахать. Прижимаюсь головой к стене и смотрю в белый потолок отельного номера, и позволяю себе просто быть, впервые за несколько недель. Просто быть собой, в лучших и худших своих проявлениях.

– Давай, – я смотрю Генри прямо в глаза между вздохами, – ты же можешь лучше, я знаю.

Он со стоном стягивает с меня белье и бросает его на пол, а потом подхватывает под ноги и прижимает к стене. Мы тремся друг о друга обнаженной кожей. Он так близко, а потом уже во мне.

Напряжение никуда не исчезает, но это похоже на вздох, на облегчение, как будто наши тела стремились вновь пережить это чувство с тех пор, как впервые его испытали, а мы лишали их этой возможности; его руки по обе стороны от меня, и стена, впивающаяся мне в ягодицы, кажутся скорее наградой, чем сожалением. Мы как два наркомана, отказавшихся навсегда от трезвой жизни, и мне не верится, что я готова была никогда больше не испытывать этот кайф.

Генри прикусывает мое плечо, когда кончает – не сильно, но я все равно чувствую боль, так же остро, как чувствую себя живой. Он отпускает меня, и я устало опускаю ноги на пол, но тут он снова находит меня пальцами и помогает мне тоже достичь разрядки – с закрытыми глазами и сотрясающим тело вздохом. Наконец-то.

Когда я открываю глаза, меня встречает все такой же белый и невыразительный потолок.

Я тяжело дышу и указываю в сторону ванной:

– Мне надо… – начинаю я. Генри кивает, все так же молча, и я подбираю с пола трусы и иду в ванную, где справляю нужду.

Пока мою руки, рассматриваю себя в зеркале, в большой, яркой, чистой ванной. Дотрагиваюсь до темного пятна на плече, где явно скоро расцветет синяк. Придется иметь это в виду, когда буду подбирать наряды на следующие несколько дней.

Я уже вернулась в игру, снова думаю о шоу. Подумываю над тем, чтобы выиграть. Подумываю над тем, чтобы выиграть Маркуса.

«Я не должна быть такой тощей», – думаю я, рассматривая свое тело. Я хочу есть. Я хочу есть, я выгляжу изможденной, и я все еще стерва.

Может, это и к лучшему, что все об этом знают.

Когда я возвращаюсь, Генри сидит на краю кровати и что-то листает в телефоне. Я сажусь рядом, так близко, что мы друг друга касаемся.

– Привет, – говорит он, опуская телефон.

– Кажется, – говорю я, – мы нехило облажались.

– Ага, – соглашается он. Мы сидим и пялимся перед собой, пока Генри наконец не нарушает молчание: – Хочешь поговорить об этом?

– Да не особо.

– Понял.

– Я могу… – говорю, делая руками какие-то неловкие пассы, но вскоре сдаюсь. – Еще?

– Тут такое дело, – начинает Генри, почесывая затылок, – я вроде как живу здесь не один, а с другим парнем из съемочной группы, и если он вернется, а мы…

– Да, – признаю я проблему. «Сжечь дотла», называется. – Ладно, – я хлопаю руками по обнаженным ляжкам и встаю. – Я тогда пойду, наверное.

– Когда ты говоришь «пойду»…

– Хотела ли я сказать, что тебе придется проводить меня до номера, потому что ты контролируешь абсолютно все аспекты моей жизни? Да, – подтверждаю его догадку.

Он улыбается сам себе и выуживает из бумажного завала на тумбочке ключ-карту. Мы оба идем к двери, но тут я останавливаюсь.

– Генри, – говорю я. Он у меня за спиной, но я не оборачиваюсь. – Я не хочу, чтобы меня возненавидела вся Америка. Я и без этого достаточно себя ненавижу, понимаешь?

– Это все ерунда, просто тут так принято, – отвечает он. – Мы приписываем участницам роли, на которые они подходят. Истории меняются, ничто не высечено в камне.

– Моя не изменилась, – говорю я.

Я чувствую его за своей спиной, как холодное дуновение. Он приникает губами к моему плечу, прямо к синяку, и легко касается моих бедер руками. На миг я закрываю глаза и отдаюсь ощущениям.

– Тебе не обязательно продолжать играть, – говорит он, сжимая мои бедра. – Это все не настоящее. Маркус… – Он не договаривает.

Я оборачиваюсь и смотрю на него. Его пальцы все еще легко меня касаются.