Это все монтаж - Девор Лори - Страница 32

Снова принимаюсь работать над своей пиццей и демонстративно проливаю на себя маринару – прямо на мой бесценный топик. Выходит немного смешно, и меня заставляют снять с Элоди ИВМ, в котором я над собой смеюсь.

– Тебе не кажется, – спрашивает Элоди, – что то, как хорошо вы сможете приготовить вместе пиццу, многое скажет о вашем успехе в совместной жизни?

Я только моргаю, на миг ошарашенная. Продюсеры обожают давать нам реплики, которые подходят их нарративу, но это одна из худших, что я слышала.

– Элоди, ты серьезно хочешь, чтобы я это сказала?

Ее смешит мое нескрываемое пренебрежение. (Когда этот эпизод выходит в эфир, Энди произносит реплику слово в слово. Потом в замедленной съемке показывают разливающийся на меня соус, три раза подряд, подчеркивая, насколько фальшиво это выглядело.)

– Мы нашли тебе футболку, можешь переодеться, – говорит мне Генри, когда я заканчиваю интервью, и протягивает мне майку. – Кто-нибудь из ассистентов тебя проводит.

Мне жутко не нравятся новые ассистенты. Не потому, что они что-то не то мне сделали, просто я только привыкла к тем, которые были в Лос-Анджелесе, а теперь их нет. Меня окружает еще больше незнакомцев, еще больше неопределенности.

– Не будем ждать, – говорю я. – Надоело ждать. Просто иди со мной.

Он понимает, что я имею в виду, и повинуется, хотя я вижу, как отчаянно он не хочет этого делать.

Мы движемся вглубь здания, в кухню с огромной профессиональной раковиной и посудомоечной машиной. Я приподнимаю топ сзади, чтобы Генри мог снять мой микрофон. Его пальцы ласково скользят по моей обнаженной коже, когда он передает мне его.

– Он выключен? – спрашиваю я.

Он отступает на шаг и долго на меня смотрит.

– Да.

Я стягиваю испачканный топ и бросаю его на пол. Генри отчетливо усмехается и отворачивается от меня.

– Ты меня и не такой видел, – говорю я.

– Не надо, Жак, – вот все, что он отвечает. Я подхожу к мойке, включаю воду и пытаюсь вымыть из волос поселившиеся там кусочки соуса.

– Какого хрена, Генри, – говорю, отворачиваясь от мойки. – Какого хрена.

– Можешь потише? – просит он, все еще глядя в стену.

– Зачем ты это делаешь? Зачем ты… – тут я умолкаю, потому что о таких вещах опасно даже говорить вслух.

– Ты оделась? – спрашивает он. Я натягиваю на себя футболку с логотипом пиццерии.

– Да, – говорю я, и он оборачивается. – Эта футболка до смешного в облипку.

– Мы все еще на этом шоу, – отвечает он, как будто мы застряли в женоненавистнической петле и понятия не имеем, как из нее освободиться. Он рассеянно ерошит свои волосы, и я прямо вижу, как он ищет подходящую фразочку.

– По поводу Лос-Анджелеса. Я не должен был этого делать.

– Зачем тогда сделал?

Он подходит на шаг ближе, наши лица разделяют считаные дюймы.

– Разве ты сама не знаешь?

– Значит, на этом все? – спрашиваю я. – Все кончено?

– Ничто не кончено, – говорит он, – потому что ничего и не начиналось.

– Если меня не подводит память, – отвечаю я, – еще как начиналось, причем трижды.

Он краснеет и отводит глаза.

– Разве оговоренные нами границы не запрещают тебе упоминать то, что произошло до шоу?

– Границы? – с вызовом спрашиваю я. – Какие нафиг границы?

– Мы не подростки. Нельзя просто творить что вздумается.

– Но ты все равно творишь.

– Прости меня, – говорит он, как будто на этом разговор завершен. Он просто взял и решил, что все кончено.

Не знаю, что заставляет меня сказать это. Смешно.

– Кажется, ты не сожалеешь.

– Жак. – Он сжимает меня обеими руками. Его теплая кожа кажется бронзовой на фоне моей, бледной. – Прости меня.

Он отворачивается, и я закипаю от гнева. Не знаю, чего я от него ожидала. Чего хотела добиться этим разговором.

– Почему ты разорвал свою помолвку? – спрашиваю я.

Он замирает, стоя ко мне спиной, глубоко вздыхает, запускает руку в волосы и наконец поворачивается.

– Зачем ты это делаешь?

– Просто ответь мне.

Пожимает плечами.

– Ты была права. Ты это хочешь услышать? Ей надоело мое нытье. Такой ответ тебя устраивает?

Я беру свой микрофон и молча ухожу.

Я здесь ради Маркуса.

Возвращаюсь в помещение, где идут съемки, тихо негодуя. Маркус замешивает тесто для пиццы с Энди, и я направляюсь к Шарлотте.

– Что это было? – спрашивает она, кидая взгляд в сторону Генри.

– Обдумывали стратегию, – отвечаю без раздумий. – Как мы обсуждали. – Протягиваю Шарлотте свой микрофон. – Поможешь с этим?

Она помогает.

– Что собираешься делать? – спрашивает она.

– Я хочу поговорить с Маркусом, – говорю, все еще глядя на то, как он флиртует с Энди. Она отводит от него глаза, не встречается с ним взглядом. Я бы такого не делала. Я бы смотрела прямо ему в глаза – думаю, ему понравилось бы. И он видел бы, чего хочу я, а я – чего хочет он.

Черт возьми, как же я возбуждена.

– Хорошо, – говорит Шарлотта, – тогда пойди и поговори с ним.

– Ты разрешаешь? – спрашиваю, вскидывая бровь.

– Больше скажу: я даю тебе свое благословение, – отвечает Шарлотта, печатая какое-то сообщение. Представляю, что она пишет. Код: красный. Сука двинулась в наступление.

Подхожу к Энди и Маркусу, и чувствую, что камера тотчас обращается ко мне.

– Маркус, – хитро улыбаюсь я, – кажется, я пропустила часть инструкций, когда облилась соусом. Можешь помочь мне, пожалуйста? – заставляю голос звучать как можно невиннее. Работает как по волшебству.

Во время сезона Шейлин я кое-что заметила: Маркус обожает чувствовать, что в нем нуждаются, любит, чтобы ему об этом напоминали. Казалось, он вечно сомневался в ее чувствах, все время пытался осмыслить каждое ее действие, но когда ее внимание было обращено только к нему, сразу раскрывался, как бутончик. Можете сказать, что на «Единственной» такое поведение – нечто само собой разумеющееся, но Маркус особенно ловко подстроился под такие рамки.

Мы подходим к моей раскатанной пицце, и Маркус усмехается.

– Ты, похоже, и одна неплохо справлялась.

Гляжу ему в глаза, широко улыбаясь.

– Я преуспеваю в большинстве своих начинаний, – говорю я, примеряясь к этим словам. В двадцать два я так о себе и думала. Я была талантливой и самовлюбленной, только закончила колледж и пребывала в твердой уверенности, что все остальные девочки, с которыми я училась, мне и в подметки не годятся. Я была уверена, что меня ждет успех, потому что на протяжении двадцати двух лет моей жизни каждый учитель, профессор и взрослый убеждал меня, что все будет именно так.

Вышло все совсем иначе, но я не прочь снова притвориться той девчонкой.

– Отчего-то меня это не удивляет.

– Попробуй, пожалуйста! – прошу я, цепляя пальцем немного моего соуса маринара.

Он опускает на меня взгляд, наклоняется и неторопливо облизывает и обсасывает мой палец. Я улыбаюсь.

– Ну как?

– Это было, – говорит он, пряча за ладонью смех, – потрясающе, на самом деле.

– Я же говорила, – отвечаю я.

– Кажется, я знаю, в чем еще ты очень хороша, – говорит он. Мне даже намекать не приходится.

Маркус снова наклоняется и целует меня, как будто не мог терпеть ни секундой дольше. Я радостно отвечаю на его поцелуй, приподнимаясь на цыпочки. Пусть другие девочки полюбуются!

– Ты мне особенно нравишься в этой футболке, – с придыханием шепчет Маркус мне на ухо, и по моему телу пробегает дрожь.

– Хорошо, хорошо, все эти пиццы надо поставить в печь в следующие десять минут, если хотим уложиться в расписание. Закругляемся! – окликает нас линейный продюсер. Маркус виновато встречается со мной взглядом.

– Похоже, придется отпустить тебя обратно к пицце, – тихо продолжает он. Со мной Маркус всегда разговаривает именно так: негромко, почти интимно, как будто это наш секрет.

– Увидимся позже, – говорю я и целую кончик его носа. (К тому моменту, как этот эпизод выходит в эфир, у меня уже сложилась репутация поехавшей суки, вертящей Маркусом, как ей захочется, поэтому никому и в голову не приходит счесть мои поступки милыми.)