Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор - Страница 48

Мысленно я аплодировал стоя. Вяземский, сам того не ведая, идеально подыграл мне. Заговорив о музыке и душе, он собственными руками выстроил декорации для моего ответного хода.

Рядом шумно, как перегретый котел, втянул носом воздух Прошка. Мальчишка набычился, костяшки сжатых кулаков выдавали его с головой. Пусть он не разобрал и половины метафор про «сферы» и «стальных болванов», но издевательскую интонацию считал верно: мастера, его кумира, пытаются смешать с грязью. Парень дернулся, готовый броситься на разряженного князя и защитить честь «Саламандры» простым русским мордобоем, однако моя ладонь легла ему на плечо, жестко фиксируя на месте.

— Остынь, боец, — шепнул я, не поворачивая головы. — Твой выход впереди.

Вскинув на меня глаза, полные щенячьей преданности и обиды, он неохотно отступил, продолжая сверлить Вяземского взглядом исподлобья — так смотрят на врага через прицел.

— Вы удивительно прозорливы, князь! — мой голос, усиленный великолепной акустикой зала, легко перекрыл шепот толпы. Я улыбался, и, судя по вытянувшимся лицам некоторых дам, улыбка вышла своеобразной, ироничной. — Ваша рифма остра, как грань алмаза. Однако сегодня мы проведем эксперимент и выясним, чья музыка звучит дольше: слова или… тишины.

Вяземский чуть прищурился. В его надменном взгляде мелькнула искра уважения к противнику. Наконец, он соизволил подойти. Людское море вокруг нас мгновенно расступилось, образовав идеальный круг — такой вакуум, в центре которого предстояло столкнуться двум вселенным.

— Ну что, мастер-механик? — поэт растянул губы в улыбке. — Готовы признать поражение? Или вы все же рискнули, пытаясь вдохнуть жизнь в бездушное железо? Надеюсь, вы не оскорбите наш вкус очередной шкатулкой с каким-нибудь заводным соловьем?

— Я привык отвечать за свои слова, — произнес я, опираясь на трость. — И нет, птичек не будет.

Едва заметное движение — и Прошка, скользнул наружу.

Княгиня Волконская, словно ждавшая этого, звонко хлопнула в ладоши, призывая салон к порядку.

— Господа! Прошу внимания! Мастеру требуется простор для демонстрации!

Двое лакеев в накрахмаленных ливреях споро вынесли изящный столик карельской березы на одной ножке, установив его строго в фокусе света от центральной люстры. Сцена была готова, декорации расставлены.

Я послал княгине благодарный взгляд, подкрепленный легким поклоном. Она смутилась, опустив ресницы, но взгляда не отвела.

Двери распахнулись, впуская в натопленный зал клубы морозного пара. Прошка вошел торжественно, неся вместе с Ваней, который явно справился бы и без помощи мальчика, футляр, укрытый темной тканью. Они ступали осторожно, лицо мальчишки пылало от адреналина. Поравнявшись со столиком, они водрузили ношу на столешницу. Рука ученика потянулась к бархату, но я перехватил его запястье.

Рано. Нельзя нарушать тайминг.

— Прежде чем мы начнем, — я обвел зал тяжелым взглядом, захватывая каждую эмоцию, — позвольте освежить в памяти условия нашего пари. Князь публично заявил, что мои работы лишены души, имитация жизни по чужой воле. Я же обещал создать вещь, которая обладает душой. Вещь, которая ответит сама.

Я посмотрел в глаза Вяземскому. Там плескался откровенный скепсис. Он был абсолютно уверен, что сейчас увидит очередную хитрую игрушку, замаскированный часовой механизм, и уже сочинял в уме разгромную эпиграмму. Разумеется, он может пойти на принцип и не признать «душу», списав всё на фокусы. Что ж, на этот случай у меня есть план «Б». Предвзятость — враг истины, а значит, судить нас будет не он. Пусть вердикт вынесет хозяйка. В ее лояльности я почему-то был уверен.

Усмехнувшись своим мыслям, я резким движением сдернул бархатный покров.

Зал отреагировал странно. Не было ни ахов, ни вздохов — просто озадаченная тишина. Видимо, они ждали сложного автомата, сверкающего золотом, эмалью и рубинами, а увидели кусок породы.

Я прищурился, окидывая творение критическим взглядом ювелира, ищущего дефекты.

На синем бархате доминировала крупная друза раухтопаза — дымчатого кварца. Это была геологическая драма, срежиссированная природой и отшлифованная резцом. Темный, полупрозрачный монолит с «дикими», рваными краями напоминал скальный утес, вырванный тектоническим сдвигом из сердца Уральских гор. В глубине кристаллической решетки, словно застывший дым пожарищ, клубились тени, преломляя свет в спектр от густого кофейного до призрачно-серого.

Однако из этого сурового камня прорастала жизнь, превращая минерал в подобие античной лиры. Изящные, переплетенные ветви из матового, искусственно состаренного золота — фактурного, похожего на кору древнего терновника, — обвивали кварц, формируя изогнутые рога инструмента. Они росли прямо из породы, вгрызаясь в нее серебряными корнями, словно корневая система искала влагу в безжизненном кремнеземе.

Между этими золотыми ветвями, натянутые до предела прочности, дрожали в воздухе семь струн из тончайшей серебряной канители. Они ловили фотоны люстр, вспыхивая холодными искрами, как оголенные нервы. Это был полноценный акустический контур, готовый резонировать от малейшего колебания воздуха.

На золотых ветвях, словно присевшие отдохнуть на долю секунды, замерли бабочки. Их крылья казались пленкой мыльного пузыря. Без металлической подложки, удерживаемые золотым контуром, они пропускали свет насквозь, отбрасывая на бархат стола цветные тени — небесно-голубые, фиолетовые, изумрудные. Форма крыльев была такова, что, казалось, дунь на них — и насекомые вспорхнут, нарушая законы гравитации.

А внизу, у самого основания «скалы», прятались бутоны диких роз. Они выглядели налитыми соком. Лепестки плотно сомкнуты, храня тайну, но в самой их геометрии, в напряжении линий, чувствовалась энергия, готовая вырваться наружу.

Никаких циферблатов. Никаких пошлых заводных отверстий, торчащих из бока, как пуповина. Никаких рычагов. Объект выглядел как фрагмент волшебного леса, застывший во времени, или как 3D-модель природного хаоса, сплавленная с ювелирной точностью в единый организм.

Скосив глаза на каменные лица публики, я мысленно хмыкнул: «Зажрались, однако, баре».

Вяземский начал пристрастный осмотр. Он кружил вокруг столика, словно коршун, наклонялся, едва не касаясь носом граней раухтопаза, щурился, выискивая малейший подвох. Тщетно. Ни замочной скважины, ни заводной головки, ни намека на скрытый рычаг или кнопку. Инженерная «изнанка» отсутствовала как класс — перед ним был монолит.

— Внешне — безупречно, — сухо процедил он, выпрямляясь и стряхивая невидимую пылинку с манжета. — Работа ювелирная, не спорю. Но где же обещанная «жизнь», мастер? Это мертвый камень. Вы принесли нам изящное надгробие и называете его живым?

— Проведем испытания, — предложил я, отступая на шаг в тень. — Княгиня, прошу вас.

Мария, помедлив секунду, приблизилась к столику.

— Трогайте, — мягко, но властно скомандовал я. — Ищите механизм. Давите на рычаги, если вдруг они есть. Убедитесь, что я не спрятал там шестерни.

Княгиня осторожно коснулась прохладных золотых ветвей, провела пальцем по глянцевому боку закрытого бутона. Её ладонь скользнула по серебряным «корням», вживленным в породу, — тем самым тепловым мостам, над калибровкой которых мы с Прошкой не спали ночами.

— Здесь… пусто, — растерянно произнесла она, оборачиваясь к залу. — Просто камень и металл. Никаких секретов.

Вяземский торжествующе хмыкнул, уже набирая воздух для финальной реплики.

— Может в корнях спрятан рычаг, — перебил я его, не сводя глаз с рук хозяйки. — Они ведь выглядят как живые, верно?

Княгиня, повинуясь моему голосу — или инстинктивному желанию согреть безжизненную материю — плотно накрыла ладонями серебряные жилы у основания композиции.

Стало тихо, ни одного шепотка. Абсолютный вакуум звука. Все ждали моего фиаско. Вяземский уже снова приоткрыл рот, явно формулируя ядовитую эпитафию моей репутации.

Сбоку донесся скрежет — это Прошка сжал зубы так, что, казалось, сейчас хрустнут кости.