Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор - Страница 4

Замолчав, она вгляделась в заснеженный парк. Отражение в темном стекле погрузилось в раздумья. Она перебирала варианты, анализировала меня.

— Хорошо, — произнесла она. — Если не богатство, тогда, быть может, иной ресурс? Власть? Я могла бы испросить для вас у Государя должность… скажем, смотрителя Императорских гранильных фабрик. Или даровать монополию на огранку камней для Двора. Вы бы держали рынок всего Петербурга в кулаке. Заманчивая перспектива, не так ли? Стать не ремесленником, а хозяином цеха.

Обернувшись, она выжидающе замерла. Предложение было поистине царским. Это же какие рычаги влияния — реальная власть в отрасли. Но моя реакция осталась прежней: почтительный поклон, рука на набалдашнике трости.

— Ваша милость безгранична, Ваше Величество. Но и к этому душа моя не лежит.

Теперь интрига захватила ее по-настоящему. Она взглянула остро, словно пытаясь препарировать мои мысли.

— Не золото. Не земли. Даже не власть над себе подобными. Так чего же вы жаждете? Чего желает человек, способный высечь из камня чудо, но равнодушный ко всему, чем бредят другие? Слава? Но ее у вас в избытке, завтра о сегодняшнем вечере заговорит вся Европа.

Глядя на меня в упор, она начала рассуждать вслух.

— Вы явились из ниоткуда. Без громкой фамилии, без протекции. Как сказали бы англичане, вы создали себя сами. Вы выгрызли звание Поставщика Двора, вправе являться ко мне без доклада, причем, скромно не пользуясь этим правом. Ах, да, еще и пользуетесь покровительством Государя. Формально у вас есть все. И в то же время… — повисла пауза, — вы по-прежнему «мастер Григорий». Не «господин Саламандра». Случись любой конфликт с родовитой знатью, дойди дело до суда чести и вся ваша защита рассыплется. Ваш талант — это ваша сила, но происхождение — ахиллесова пята. И вы это прекрасно понимаете.

Взгляд ее потеплел, наполнившись пониманием.

— Вам нужен фундамент. Нечто, что нельзя купить на бирже или заработать молотком. Нечто, даруемое лишь по праву крови… или по высочайшей воле. Дворянство? Потомственное дворянство. Вот ваша цель?

Я не проронил ни слова. Более того, я был поражен тем, как быстро она догадалась о том, чего мне действительно не хватает. Я был более, чем удивлен. Вдовствующая императрица была очень проницательным человеком. Я едва заметно склонил голову, прижав руку к сердцу. В тишине этот жест прозвучал громче любой исповеди.

Изумление на лице Марии Феодоровны сменилось искренним весельем.

— Всего лишь? — переспросила она и рассмеялась — громко, от души, заставив ближайших гостей испуганно обернуться. — Боже правый, мастер, вы умеете удивлять! Я предлагала вам состояние и власть, а вы просите патент с гербом!

Отсмеявшись, она вновь обрела серьезность.

— Это задача не из легких. Возвести в благородное сословие простого ремесленника, пусть и гениального… Двор будет роптать. Старая аристократия такого не простит. Нужен веский, неопровержимый casus belli для такого решения.

В ее глазах вспыхнул азартный огонек игрока, увидевшего красивую комбинацию.

— Впрочем… я подумаю, как обставить это изящно. Нам потребуется аргумент, который заткнет рты даже самым ярым скептикам.

Шагнув ближе, она понизила голос до доверительного шепота:

— Но за такую услугу, мастер, придется заплатить. Мне понадобится от вас еще один шедевр. Нечто совершенно исключительное. Нечто, что станет вашим… дворянским проектом. Материальным доказательством вашего права стоять на одной ступени с лучшими фамилиями империи.

Мои плечи предательски опустились, и я тут же заставил себя выпрямиться, но опытный взгляд императрицы успел перехватить эту секундную слабость. Она снова рассмеялась.

— Такова жизнь при дворе, мой друг. Услуга за услугу. Вы ведь не полагали, что будет иначе?

Обещание, что этот «особый» заказ будет достоин моего таланта, и гарантия личного контроля над процессом возведения в дворянство прозвучали финальным аккордом.

Аудиенция была окончена. Императрица вернулась к гостям, сияя и раздавая улыбки, а я, отвесив поклон, отступил в спасительную тень портьер. Информация требовала обработки. Я получил то, о чем мечтал. Почти получил. Оставался пустяк — оплатить счет. Еще одно чудо. Благо, тут уж у меня не было строгих сроков. Зато известна награда.

Обратный путь лежал сквозь беззвездную мглу. Полозья ритмично скрипели по укатанному тракту, убаюкивая. Воронцов задержался у Императрицы.

Утонув в меховых подушках, я смежил веки. Организм, работавший на адреналине, начал сбоить: батарейка села. Мышцы налились свинцом, в голове гулял сквозняк. Дворянство. Титул был почти у меня в кармане, но ценник, выставленный Марией Феодоровной, кусался. «Еще один шедевр». Легко сказать. Где искать идеи, которые снова удивят ее?

— Ну что, мастеровой, вкусил монаршей ласки? — голос Толстого донесся сквозь мысли. — Сладка, как патока, только зубы от нее потом крошатся.

— Есть такое дело, — не стал лукавить я.

Больше до самого особняка мы не проронили ни слова.

«Саламандра» встретила нас темными провалами окон верхних этажей, но внизу, в общей трапезной, жизнь еще теплилась — сквозь занавески пробивался теплый желтый свет. Заскочив в кабинет, я вышел чтобы ополоснуться, но уловил гул голосов. Точнее, солировал один — звонкий, срывающийся на фальцет от восторга, а остальные служили ему восхищенным хором.

Я замер в тени арки. Сцена, открывшаяся мне через приоткрытую дверь, напоминала рождественскую открытку. У жарко натопленной печи, в пятне света от масляного фонаря, сбилась в кучу вся моя «семья». На высоком табурете, как на трибуне, восседал Прошка, окруженный Степаном, Ильей и подмастерьями. Даже строгая Варвара Павловна застыла у порога, прижимая к груди сонную Катеньку, и улыбалась одними уголками губ. Чуть поодаль, прислонившись плечом к косяку, маячил Кулибин. Вид он делал независимый, будто эта болтовня его не касается, но глаза выдавали — старик жадно слушал.

Прошка же, отчаянно жестикулируя, живописал наш триумф:

— … и тут Мастер — раз! — на ракушку давит. А она, иродова душа, ни с места! У меня аж сердце в пятки ушло, думаю — всё, сейчас нас в кандалы и на каторгу! Государыня бровь изогнула — страшно смотреть, а княжна, змеища, уже лыбится, радостная такая! Конец, думаю! А Григорий Пантелеич стоит — скала! Спокойный, только усмехнулся. «Смутилась, — говорит, — девица»… Взял у княжны шпильку, махонькую такую, ткнул куда-то в бок — щелк! И снова нажал!

Он выдержал эффектную паузу. Катенька, слушавшая с открытым ртом, судорожно втянула воздух.

— И тут началось! Музыка грянула — неземная, будто ангелы поют! Свет изнутри полился, синий-синий, как вода в море-окияне! А из волны… прямо из камня твердого… русалка выплывает! Медленно так, плавно… Живая, вот те истинный крест! Волос золотой, горит! Все так и ахнули, генералы аж рты разинули, креститься начали!

Стоя в холодной тени, я слушал этот сбивчивый эпос. Мальчишка перевирал детали, путал последовательность, безбожно преувеличивал. Но главное он уловил безошибочно — ощущение чуда. В его голосе звенело восхищение удачным механизмом. И там звучала вера. Абсолютная, фанатичная вера в то, что его учитель — волшебник, способный ломать законы мироздания.

Слушая Прошкины байки о «живых русалках» и «ангельских хорах», я ощущал странное, почти забытое чувство. Вера. Моя команда, моя «семья», принимала чудо как данность, безоговорочно веруя в своего создателя.

Мысли мгновенно перескочили на другой объект — на тот, что сейчас покоился в стальном чреве сейфа. «Небесный Иерусалим». Складень для Церкви, сроки по которому истекали сразу после Масленицы. Малахитовая гонка настолько вымотала меня, что этот дамоклов меч я временно вытеснил на периферию сознания.

Обведя взглядом завороженные лица учеников, я усмехнулся. Эти верят в меня. А во что верят заказчики складня? В Бога? Во что верил тот бледный казначей, пытаясь всучить мне камень с гнильцой, — в безнаказанность? Во что верил Сперанский, черкая свою записку, — в государственную целесообразность? Для них моя работа, в которую я вложил кусок души, была инструментом.