Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор - Страница 36

Стратегические выкладки прервал тихий, виноватый скрип петель. Меня отвлекло появление Ивана Петровича, застывшего на пороге. Изобретатель выглядел странно: вечная искра азарта в глазах погасла, плечи поникли, а в руках он тискал свернутый в трубку чертеж, напоминая провинившегося семинариста. Смущение и, пожалуй, легкий испуг читались в каждой его позе.

Впрочем, визит был ожидаем.

Последние недели со стороны кузни, вотчины Кулибина, доносилась странная симфония. Привычный ритмичный звон молотов сменился надсадным кашлем, хлопками и виртуозной бранью. Он бился над «огненным сердцем» — прототипом двигателя внутреннего сгорания. И, судя по звукам, потерпел фиаско.

Закономерный итог. Кулибин — бог механики. Однако здесь механика заканчивалась, уступая место термодинамике, химии горения и газовым законам — дисциплинам, которые в этом веке еще пребывали в зачаточном состоянии. Практический гений неизбежно должен был расшибить лоб о стену теории.

Памятуя, как ловко старик «продал» свое участие в проекте «Малахитового Грота», я приготовился к дипломатическим маневрам. Ожидался заход издалека, сложная комбинация «услуга за услугу», призванная сохранить лицо патриарха механики.

— Иван Петрович? — я повернулся к Кулибину.

Медленно, словно подходя на исповедь, он приблизился к столу.

— Пантелеич… — он выдохнул. — Дело есть. Закавыка вышла с этим твоим «сердцем»…

На стол лег развернутый ватман. Схема была красивой, насыщенной изящными инженерными решениями, но, увы, мертвой.

— Не идет, хоть тресни, — он ткнул черным от сажи пальцем в центр чертежа. — Искра есть. Смесь подается по науке. А движения толкового нет. То чихнет, то плюнет огнем, а ритма, работы настоящей — не добиться. Заколдованный круг. Я уж и так, и сяк… Глянь, а? Может, упустил чего старый дурак. Ты ведь в этой… в теории… посильнее будешь.

Чертеж остался лежать без внимания. Взгляд прикипел к лицу механика — к воспаленным от бессонницы глазам, к глубоким бороздам морщин у рта.

Ситуация поражала. Отбросив хитрость и желание сохранить репутацию, великий мастер, признанный гений, пришел с прямой просьбой. Вместо уверток прозвучало простое признание бессилия. Отношения в этот миг претерпели тектонический сдвиг, окончательно меняя полюса. Он переступил через гордыню, признав мой авторитет выше собственного опыта. И мое уважение к этому упрямому старику вновь взлетело до небес.

Я поднялся, обошел стол и опустил ладонь на его поникшее плечо.

— Нет здесь никакого колдовства, Иван Петрович. И дураков тоже нет. Здесь простая наука — физика. Есть такое понятие.

Глядя в его усталое лицо, я чувствовал, как мысли о послах, императорах и интригах выветриваются из головы. Передо мной лежала задача. Проблема, которую я мог легко решить. Я был на своем месте, и оттого — был счастлив.

Глава 17

Пробуждение выдалось на редкость легким. Голова ясная, мысли чистые, а внутри — приятное послевкусие выполненного долга. Вчерашний визит к Коленкуру завершился моим полным триумфом. Психологическая дуэль осталась за мной. Вспоминая растерянное лицо посла при виде профиля Наполеона на стене и его неуклюжую, плохо замаскированную угрозу, я невольно усмехался. Он пытался диктовать правила, но в итоге ему придется слать в Париж депешу и о моем шедевре, и, наверняка, о моем дерзком отказе.

Поленья уютно потрескивали в камине, согревая спину, пока я лениво перебирал бумаги на столе. Залитый робким мартовским солнцем кабинет казался самой надежной гаванью в мире — полный штиль. После недель лихорадочной гонки и ночных бдений организм наконец переключился в режим энергосбережения. Расслабленность, контроль, тишина.

Вчера мы долго беседовали с Кулибиным, который бился над своим «огненным сердцем», напоминая медведя, пытающегося вскрыть хитрый улей.

Мы просидели до полуночи. Разглядывая его чертежи — гениальные по замыслу, но наивные по исполнению, — я с удовольствием просвещал механика насчет азов термодинамики, до открытия которых оставалось еще лет тридцать-сорок.

— Смотри сюда, Иван Петрович, — авторучка вычерчивала график цикла. — Твоя беда во времени. Искра опаздывает. Не толкай поршень, когда он уже пошел вниз, встречай его, как кулаком в лоб, в пике сжатия. Вот здесь, на подъеме…

В глазах старого упрямца зажегся огонь понимания. Лицо озарилось восторгом. Хлопнув себя по лбу и сгребая чертежи, он, бормоча благодарности, кинулся к верстаку — перетачивать кулачковый вал. Приятно иногда почувствовать себя прогрессором.

Вернувшись в настоящее, я окинул взглядом заваленный стол. Эскизы, расчеты, наброски. «Поэзия» для Вяземского, «Тверские регалии» для Великой княжны, «Древо Жизни» для вдовствующей императрицы… Столько всего надо сделать, но я поймал какую-то расслабляющую волну.

План на сегодня прост: начать готовить «ответ» Вяземскому, закрепляя вчерашний успех, и навестить Элен. Только ее связи могли обеспечить мне пропуск на закрытую пасхальную церемонию в Зимнем. На крайний случай, напрошусь к императрице.

В этот момент двор разорвал грохот. В ворота ломились, требуя немедленного доступа. Я нахмурился. Ума не приложу кто мог так себя вести. Снизу донесся топот множества тяжелых сапог по брусчатке, лающий перелай команд и испуганный вскрик Ефимыча. Поднявшись из кресла, я вслушался в нарастающий шум.

Дверь кабинета распахнулась с грохотом ударившись о стену. На пороге Варвара Павловна. Из горла у нее вырывался сдавленный хрип.

— Григорий Пантелеич! — наконец выдавила она. — Сыскной приказ!

Договорить ей не дали — грубо оттеснили плечом. В кабинет, чеканя шаг, вошла тройка.

Во главе процессии двигался подтянутый офицер в темно-зеленом мундире с серебряным шитьем. От его фигуры веяло холодом. За его спиной маячили двое в штатском — крепкие, стриженные под ноль, с лицами, лишенными всякого выражения. Профессиональные костоломы, чья функция — действовать, не думать.

— Мастер Григорий Саламандра? — голос офицера звучал механически. Так зачитывают приговоры, не предполагающие апелляции.

Я вопросительно приподнял бровь. Утро перестало быть томным.

— Чиновник Тайной экспедиции, — представился гость, даже не подумав коснуться треуголки. — Майор Селиванов. Предписание на обыск. Подозрение в хранении документов, наносящих ущерб государственной безопасности.

Он закрыл за собой дверь, отрезая от меня Варвару. Майор протянул сложенный вчетверо лист гербовой бумаги. Я принял его, стараясь, чтобы пальцы не выдали напряжения. Развернул. Казенная вязь, сургучная печать… А внизу, под всей этой бюрократической мишурой, — размашистая подпись.

Граф Аракчеев.

Ответный ход? Коленкур не стал тянуть резину и плести кружева интриг. Он просто спустил на меня самого свирепого цепного пса империи. Идеальный исполнитель.

Коленкур. Аракчеев. Звенья одной системы?

Первая мысль — подкуп — отпала сразу. Глупость. Аракчеев — чудовище, солдафон, тиран, но не предатель. Он фанатично предан Государю и своему пониманию России. Брать золото у француза, чтобы утопить русского мастера? Слишком мелко для фигуры такого калибра.

Тогда как? Где точка давления?

А если посмотреть с иного бока? Коленкур не покупал Аракчеева — зачем тратить золото, когда можно сыграть на амбициях? Француз просто подбросил «Змею Горынычу» идеальную наживку — повод вцепиться в глотку Сперанскому. Схема вырисовывалась простая: анонимка из посольства на столе графа. У Поставщика Двора Саламандры, известного протеже статс-секретаря, хранятся бумаги… О финансовых махинациях? О сношениях с «нежелательными элементами»? Детали вторичны.

Для Аракчеева это был подарок судьбы. Безупречное формальное основание вывернуть мой дом наизнанку. Его цель — устроить показательную порку. Унизить фаворита Сперанского, швырнуть тень на самого реформатора: дескать, посмотрите, Государь, кого ваш гений пригрел — воров и шпионов!