Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ) - Гросов Виктор - Страница 16

Из тени за таинством наблюдал Иван Петрович Кулибин. Заложив руки за спину он исполнял роль демиурга. Блики пламени плясали в стеклах его очков, пока цепкий взгляд старого механика контролировал каждый дюйм сборки.

В центре верстака, на лоскуте черного бархата, ожидала своего часа оскверненная святыня — личная трость Григория Пантелеича. Лишенная навершия, она беззастенчиво зияла своим переделанным нутром. Благородный эбен, высверленный изнутри на токарном станке с точностью до волоса, стал идеальным пеналом. В этой тесной полости, подобно гадюке в норе, свернулось хищное сплетение вороненой стали и тусклой латуни: поршень высокого давления, каскад микроскопических клапанов и боевая пружина, сжатая в тугую спираль. Безобидная прогулочная палка щеголя обрела сердце безжалостного зверя.

«Наш-то и бровью не повел, — с мрачным удовлетворением отметил про себя Кулибин. — Заработался, осунулся, от чертежей и камней голову не поднимает. Змейку под нос сунули — принял как родную. И слава Богу. Пусть пока походит с медной болванкой для веса, целее будет».

Сама идея этой подмены бередила душу механика, вызывая смешанные чувства. С одной стороны, затея отдавала мальчишеством. Тем не менее, тучи над их общим домом сгущались с пугающей быстротой. Косые взгляды чиновников в высоких кабинетах, двусмысленные шепотки за спиной — всё указывало на грозу. Григорий Пантелеич, при всей своей прозорливости, шагал по полю петербургских интриг с беспечностью ребенка. Эта игрушка, рождавшаяся сейчас в ночи, выходила далеко за рамки подарочного сувенира. В драке, где правила чести забыты, скрытый пневматический механизм станет последним доводом.

— Комар носа не подточит, — благоговейный шепот Ильи нарушил тишину. Отложив замшу, он провел подушечкой пальца по месту стыка. — Гладкий, как лед на Неве. Снаружи — трость как трость.

— Трость-трость, — проворчал Степан, распрямляя спину; хребет его звучно хрустнул. Вытирая со лба пот, он блеснул красным лицом, будто только из бани. — Неделю жизни положил, чтобы этот насос в рукоять впрессовать. Места там — кот наплакал. Чуть сверло поведет — и драгоценное дерево в щепки. Тонкая работа, не для моих кувалд.

В этом ворчании сквозила гордость. Степан, бог молота и наковальни, превзошел сам себя, манипулируя деталями, которые терялись на его широкой ладони. Вживление последнего, крошечного выпускного клапана в сложную систему стало его личным триумфом.

Кулибин вышел из тени к верстаку, накрыв его своим силуэтом.

— Остынь, Степа. Точность — вот душа любого механизма, и ты её поймал. — Голос старого механика звучал без привычных ноток раздражения. — Теперь задача — собрать воедино, без суеты.

Придирчиво осмотрев место пайки и едва заметно кивнув, подтверждая чистоту исполнения, он перевел взгляд на навершие с саламандрой.

— Илья, что по шву?

— Монолит, Иван Петрович. Ни зазора, ни царапины. Будто серебро само так выросло.

— Добре, — Кулибин выпрямился, чувствуя прилив гордости. Эти двое на глазах превращались в мастеров, способных мыслить категориями узлов и сопряжений. Школа «Саламандры» давала всходы. — Давай, Степан. Завинчивай. Пора будить зверя.

Подхватив двумя пальцами навершие — серебряную саламандру, навеки впившуюся в черный гагат, — Степан с благоговением наживил деталь. Резьба, проточенная с ювелирным допуском, пошла как по маслу, без единого звука поглощая металл. Последний оборот, финальное усилие — и хищная фигурка замерла, наглухо запечатывая следы вскрытия. В полумраке кузни снова блестела обычная, на первый взгляд, трость: гладкое черное дерево. Ничто не выдавало зверя, затаившегося в ее чреве. Отступив на шаг, кузнец вытер влажные от напряжения ладони о кожаный фартук. Дело сделано.

— Принимай, Иван Петрович, — голос гиганта прозвучал, словно из бочки. — Всё по чертежу.

Перехватив трость, Кулибин ощутил обманчивую тяжесть. Ладонь грело благородное дерево, но старое чутье механика безошибочно определяло скрытый внутри вес смерти. В руке лежал какой-то взведенный пистолет, притворяющийся палкой. Проверив баланс и скользнув морщинистым пальцем по лакированному эбену, он удовлетворенно хмыкнул.

Илья и Степан обратились в слух. Собрав этот адский механизм собственными руками, они все еще видели в нем диковинку, вершину искусства, не осознавая до конца его сути.

— Глядите, — Кулибин накрыл ладонью эбеновую рукоять; в его тоне прорезались нотки наставника, раскрывающего главный цеховой секрет. — Вся сила — здесь.

Три плавных, мощных вращения навершием, будто завод дорогого брегета. Из недр трости донесся тихий, натужный скрежет — так, виток за витком, сжималась боевая пружина, накапливая ярость в стальной спирали.

— Слышите? — он перехватил их завороженные взгляды. — Принцип тот же, что в «огненном сердце», придуманном Пантелеичем. Только там поршень толкает взрыв, а здесь — стальная жила. Мы копим силу, трамбуем ее в кулак, чтобы потом выплеснуть одним махом. Одним смертельным выдохом.

Глаза Ильи загорелись пониманием. Степан же насупил густые брови: в его практичном уме кузнеца эта невидимая, запертая в тесном пенале мощь вызывала чуть ли не суеверное уважение.

— А теперь надобно зверя напоить, — усмехнулся Кулибин, извлекая из жилетного кармана пузатый медный флакон с притертой пробкой. Воздух мгновенно наполнился резким запахом винного спирта. — На сухую он работать не станет.

Палец механика безошибочно нашел на резном орнаменте крошечный, замаскированный под древесный узел выступ. Легкое нажатие — и сегмент узора скользнул в сторону, открывая заправочную горловину. Осторожно, боясь уронить хоть каплю на полировку, Кулибин влил внутрь немного прозрачной жидкости.

— Достаточно. Он не пьяница, ему много не надо, — пробормотал старик.

Пробка вернулась на место, лючок с едва слышным щелчком скрыл резервуар. Ритуал близился к финалу.

— Сила есть, кровь есть, — резюмировал Кулибин, переворачивая трость и подставляя свету лампы ее конец, окованный вороненой сталью. — Осталось высечь искру.

Нажатие на неприметный шип у основания саламандры сработало как спусковой крючок. На скрытом шарнире бесшумно откинулся дюймовый наконечник, обнажая смертоносную начинку. Зрелище завораживало: в тесном пространстве, стиснутые до предела, соседствовали две детали, выполненные с немыслимой точностью.

Первым бросалось в глаза сопло — игольное ушко в латунной вставке. Его хищный профиль — сужение, переходящее в резкое расширение — был знаком Кулибину до боли по чертежам того самого пожарного насоса, над которым они бились с Григорием.

Рядом застыл механизм воспламенения — шедевр микромеханики, доведенный до абсурда колесцовый замок. Зазубренное колесико из каленой стали и прижатый к нему желвачок пирита. Одно движение — и сталь с визгом вгрызется в камень, рождая сноп искр, способных поджечь сам воздух.

Глядя на это, подмастерья наконец сложили разрозненные части головоломки. Поршень, выстреливающий горючий спирт. Сопло, дробящее жидкость в горючий туман. И кресало, дарующее огонь. Всё в одной точке, в одно мгновение. Никаких фитилей, никакого внешнего огня. Автономия смерти.

«Эх, Пантелеич, голова… — мысль крутилась в голове Кулибина, пока он наблюдал за потрясением на лицах учеников. — Откуда берет такое? Вроде и не говорил прямо, а идея в воздухе висела, только руку протяни. Я лишь подобрал да в металл одел. Огонь в палку спрятал… И ведь не ради забавы. Чует сердце, пригодится ему этот „последний довод“. Ох, как бы не пригодился… Но если прижмет в подворотне лихой человек с ножом, тут уж не до дуэльного кодекса».

Перехватив тяжелый взгляд Степана, Кулибин понял, что кузнец, видавший на своем веку и солдатские тесака, и турецкие ятаганы, раскусил истинное назначение «игрушки». Илья же, счастливый в своем неведении, все еще любовался его изяществом.

— Ну что, мастера, — щелчком вернув наконечник на место, Кулибин спрятал клыки механизма, вновь превращая оружие в безобидный атрибут джентльмена. — Поглядим, как наш дракон дышит?