Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 22

Посол резко развернулся.

— Вы осознаете последствия, граф? Александр увидит это устройство. Если оно работает… Если этот проклятый станок действительно способен защитить ассигнации от подделки, наша финансовая война против России захлебнется. Рубль укрепится. Англичане получат новые гарантии. А я? Я предстану перед Императором идиотом, позволившим русским дикарям переиграть Францию с помощью шестеренок.

Флао молчал, опустив голову. Возразить было нечего.

— Убирайтесь, — бросил герцог, возвращаясь к столу. — Приведите себя в порядок. Сожгите этот сюртук. И молитесь, чтобы никто не узнал ваш профиль в отсветах пожара.

Когда за адъютантом закрылась дверь, Коленкур взял со стола письмо, лежавшее поверх стопки депеш. Личный рескрипт Наполеона. Плотная бумага. «Пресечь любые попытки технического переоснащения. Любой ценой».

— Поздно, сир, — прошептал он, глядя на вензель императора. — Мы недооценили их зубы.

Письмо полетело в камин. Языки пламени жадно лизнули бумагу, сворачивая её в черный пепел.

Коленкур смотрел на огонь. Хаос эмоций в его душе уступал место логике политика. Прямой удар не достиг цели. Русские огрызнулись, и огрызнулись, показав когти. Теперь охрана «Саламандры» и его мастерских будет утроена. Второй штурм невозможен.

Однако крепость, которую нельзя взять приступом, можно взять измором. Или найти предателя, который откроет ворота.

Он выдвинул ящик стола, извлекая бумаги с данными на петербургских ремесленников. Взгляд скользнул по именам. Григорий, безымянный подмастерье, ставший фаворитом двора. Кулибин, гениальный сумасшедший. Дюваль… Точно!

Жан-Пьер Дюваль.

Коленкур остановился. Придворный ювелир. Француз. Признанный мэтр, чья звезда начала тускнеть с появлением этого наглого русского выскочки. Гордость, уязвленное самолюбие, страх потерять монаршую милость — отличные ингредиенты для яда.

Посол позвонил в колокольчик. Звон серебра разрезал тишину, как скальпель.

— Секретаря, — бросил он возникшему на пороге лакею.

Когда секретарь, семеня и кланяясь, вошел в кабинет, Коленкур уже сидел за столом, обмакивая перо в чернильницу.

— Подготовьте приглашение, — распорядился он, не поднимая головы. — Для мэтра Дюваля. Через несколько дней, к раннему завтраку. У нас найдется тема для весьма… интимной беседы. О патриотизме, о несправедливости фортуны и о том, как опасно бывает стоять на пути прогресса.

Перо скрипело, выводя изящные завитки букв. Сеть была порвана, зато паук уже плел более тонкую и липкую.

* * *

В петербургском особняке Ростопчина, куда московский граф наезжал лишь по крайней политической нужде, царила атмосфера заговора. Плотный бархат портьер наглухо отсекал слякоть и огни столицы, превращая кабинет в изолированное место. В огромном камине, словно пытаясь выжечь сырой петербургский воздух, ревело пламя, пожирая сухую березу. Багровый, как перезрелый томат Федор Васильевич, мерил шагами персидский ковер, заложив руки за спину в своей привычной манере, пародирующей Бонапарта.

Глубокое вольтеровское кресло у огня оккупировал Алексей Андреевич Аракчеев. Военный министр сидел неестественно прямо, и только пальцы, стискивающие подлокотник, выдавали крайнюю степень раздражения. Визит в Зимний дворец, откуда он прибыл полчаса назад, оставил на его лице печать брезгливой усталости.

— Значит, проглотили, — выплюнул Ростопчин, резко затормозив напротив гостя. — И машину, и этого фигляра?

— Не просто проглотили, Федор Васильевич. Облизались. — Голос Аракчеева напоминал скрип несмазанной телеги. — Государь сиял, как начищенный пятак. Сперанский распустил хвост, словно павлин. «Поставщик Двора», «спаситель финансовой системы», «русский Архимед»… Тьфу.

Министр поморщился, словно от зубной боли.

— Я битый час разглядывал эту адскую кухню. Железо лязгает, воняет сивушными маслами, пар валит, как в бане. А двор вокруг пляшет, точно дикари вокруг идола. И посреди этого — наш «Саламандра». Стоит, руки в масле, взгляд наглый, и смотрит на нас, потомственных дворян, как на грязь под ногтями.

— Сперанский укрепил бастионы, — мрачно констатировал Ростопчин, возобновляя ходьбу. — Теперь у него есть карманный чудотворец. Сегодня станок для ассигнаций, завтра — паровой двигатель для реформ, а послезавтра они начнут перекраивать дворянские блага под свои лекала, прикрываясь «технической необходимостью».

— Не всё так радужно для «поповича», — холодно возразил Аракчеев. В его водянистых глазах мелькнуло злое торжество. — Михаил Михайлович, шельма, решил ковать железо, пока горячо. Подал прошение о даровании мастеру потомственного дворянства. С формулировкой «За исключительные заслуги перед Отечеством».

Ростопчин сузил глаза.

— И каков вердикт?

— Государь… — Аракчеев позволил себе тень улыбки, от которой стало бы жутко любому гренадеру. — Государь мудр. Он чувствует дух времени, но чтит традиции. Я шепнул ему на ухо пару слов, пока мы шли по галерее. О том, что гвардия не поймет. Что дворянство — это кровь, пролитая на полях сражений, и верная служба, а не шестеренки и замасленные фартуки. Хватит и Табеля, остальное излишне. Александр Павлович отказал. Вежливо, мягко. Дал патент, но шпагу не вручил.

— Слава Богу, — с шумным выдохом произнес Ростопчин. — Это меняет дело. Пока он не дворянин, он уязвим. Он может быть хоть трижды богат, но для закона он остается ремесленником. Плебеем. А плебея, возомнившего о себе невесть что, можно и должно поставить на место.

— Поставить на место? — Аракчеев уставился на пляшущие языки пламени. — Силой не выйдет. После сегодняшнего триумфа к нему приставят охрану еще пуще сноровистую. Да и этот его цепной пес, Толстой… Говорят, он стреляет быстрее, чем думает. Нет, тут нужон иной подход.

Из тени в углу, где притаился ломберный столик, отделилась фигура. Невзрачный человек в вицмундире чиновника Казначейства, до этого сливавшийся с мебелью, вошел в круг света.

— Позвольте, ваши сиятельства? — Голос его был вкрадчивым, шелестящим, как пересчитываемые купюры.

Аракчеев едва заметно кивнул.

— Сперанский жаждет использовать успех своего протеже, чтобы навести мосты с Церковью, — начал чиновник, поправляя очки. — Митрополит ждет знаков внимания. И Михаил Михайлович, в своей гордыне, решил, что лучшим подношением станет пасхальный дар, исполненный руками его «гения».

— Ближе к делу, — поторопил Ростопчин.

— Заказ уже утвержден. Дар для Его Величества, которую тот вручит владыке на Пасху. Материал должен быть предоставлен из Особой кладовой. — Чиновник подошел ближе, и в свете камина блеснули стекла его очков. — Я лично отобрал камень. Сапфир.

— И в чем подвох? — Аракчеев подался вперед.

— Камень фальшивый, ваше сиятельство. Точнее, это дуплет. Искусная венецианская склейка середины прошлого века. Сверху — тонкая пластина настоящего сапфира, снизу — подкрашенный кварц. За пятьдесят лет в хранилище склейка пересохла и превратилась в труху. Камень держится на честном слове.

Чиновник позволил себе тонкую, змеиную ухмылку.

— Стоит мастеру начать нагрев для посадки в новое «гнездо» или, не дай Бог, коснуться его инструментом для переогранки — камень рассыплется. Лопнет с треском, как перезрелый каштан, господа.

В кабинете стало тихо.

— Вы предлагаете подсунуть ему брак? — уточнил Аракчеев.

— Я предлагаю проверить его хваленое мастерство, — развел руками чиновник. — Вариантов всего два. Если он опытен и заметит подлог — он откажется от работы. Мы тут же раздуем пожар: «Зазнавшийся выскочка отверг заказ Церкви!», «Гордыня мастера оскорбляет святыню!». Сперанскому придется оправдываться перед Синодом, а это, поверьте, хуже, чем перед Государем.

— А если не заметит? — жадно спросил Ростопчин. — Если возьмется?

— Тогда камень погибнет. И мы обвиним его в порче коронных ценностей. В воровстве. Скажем, что он пытался подменить уникальный сапфир на дешевку и расколол его по неумению. Камень никто не осматривал с екатерининских времен, в описи он числится как «сапфир природный, чистой воды». Это подсудное дело, ваши сиятельства. Каторга. Сибирь. И несмываемый позор для того, кто поручился за этого коновала.