Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 13

Мозаика сложилась окончательно. Чернышёв — несущая конструкция в здании нашей внешней политики.

— Выходит, его гибель… — начал я.

— … обернется катастрофой, — перебил Воронцов. — Мы потеряем человека, знающего изнанку французского двора. Сперанский мне голову оторвет, и будет прав. Однако мои руки связаны. Кодекс чести, будь он трижды проклят, не оставляет лазеек.

Откинувшись на спинку кресла, Алексей прикрыл глаза, демонстрируя крайнюю степень истощения.

— Толстой уперся рогом. Я пытался воззвать к разуму, пока он проверял замки на пистолетах. Бесполезно. Забрало упало, мозг отключился. Твердит про «оскорбление подопечного» и «честь мундира». Сейчас он жаждет крови.

Ситуация вышла патовая. Два упрямца встретились на узком мосту над пропастью. Один ослеплен яростью, другой скован гордыней. А в пропасть вместе с ними летит безопасность империи.

Подойдя к окну, я увидел, как на востоке небо начинает наливаться свинцовой серостью. Рассвет приближался. Скоро экипажи направятся к Черной речке, противники займут позиции, и кто-то упадет в окрашенный красным снег. Причем, учитывая стрелковую подготовку Толстого, в снегу окажется именно Чернышёв.

Измеряя шагами кабинет, я натыкался на углы мебели, подгоняемый невидимым метрономом в висках: так-так-так. Время утекало сквозь пальцы.

— Леша.

Воронцов приоткрыл один глаз.

— Что еще?

— Едем. К дому ротмистра Чернышёва.

— С ума сошел? Зачем?

— Объясню по дороге. Поднимайся!

Спустя пять минут наша карета уже вылетела за ворота, взбивая копытами снежную кашу. Я кутался в воротник, спасаясь от утреннего мороза, но внутри все горело лихорадочным огнем. Воронцов, выслушав мой сбивчивый план, смотрел на меня хмуро, переваривая информацию. Идея ему явно не нравилась, но других вариантов у нас не осталось.

Мы мчались сквозь спящий Петербург, чтобы предложить самому хладнокровному человеку в городе сделку, у которой, по моим расчетам, просто не существовало разумной альтернативы.

Глава 6

Окна второго этажа особняка Чернышёва на Миллионной горели тревожным желтым огнем. Дом не спал, он находился в ожидании развязки.

— Я останусь внизу, — голос Воронцова едва перекрыл скрип отворяемой слугой двери. — Придержу секундантов, если нагрянут раньше срока. Иди.

Кивнув, я пошел на широкую мраморную лестницу. Слуга послал кого-то доложить о моем приходе. Трость с саламандрой глухо цокала по ступеням, задавая ритм. На удивление я был спокоен.

В кабинете, несмотря на поздний час, царила парадная атмосфера. Чернышёв, облаченный в домашний халат поверх белоснежной сорочки, выглядел безупречно: ни щетины, ни выбившегося локона. Стол перед ним занимал открытый ящик с дуэльными пистолетами. Ротмистр проверял замки — спокойно, методично, осматривая на возможные недостатки.

При звуке шагов он поднял голову. Взгляд наполнен смертельной скукой.

— А, мастер Саламандра. — Он даже не потрудился встать. — Ждал секундантов графа, а явились вы. Решили лично вымаливать прощение для своего цепного пса?

Щелчок взводимого курка царапнул сознание.

— Зря. Честь не продается, мастер. У вас минута, чтобы исчезнуть, прежде чем лакеи спустят вас с лестницы.

— Мольбы и откупные оставьте для дешевых водевилей, Александр Иванович. — Я прошел вглубь комнаты, опираясь на трость, и остановился у края стола. — Мы будем говорить о деле. О вашей карьере.

Он хмыкнул, но оружие осталось в руке. Дуло смотрело в сторону, правда палец лежал на спуске.

— О ювелирном? Боюсь, вы опоздали. Мой вкус, как выяснилось, слишком тонок для ваших… поделок.

— Насчет топора и грубости на балу — вы были правы.

Бровь Чернышёва дрогнула, поползла вверх. Признание ошибок — редкий гость в этих стенах.

— Правы в том, — продолжил я, не давая ему перехватить инициативу, — что Петербург лишь играет в Париж, не понимая правил. Здесь копируют покрой камзола, упуская суть. Вы же… вы только что оттуда. Видели Тюильри, дышали тем же воздухом.

Пауза повисла ровно на секунду — достаточно, чтобы слова осели как надо в извилинах ротмистра.

— Вы убеждены, что в России невозможно создать вещь, достойную Жозефины. Справедливо. Пока мы обезьянничаем, мы обречены на вторые роли. Но я здесь, чтобы доказать обратное. И не ради Толстого и даже не ради себя. Ради вашего триумфального въезда в Париж.

Чернышёв наконец отложил пистолет. Ледяная маска скуки треснула, сквозь нее проступил интерес. Зацепил наконец-то.

— Моего триумфа? Смело. С каких пор карьера дипломата зависит от ремесленников?

— В Париже встречают по одежке, а провожают по уму. Но чтобы вас вообще встретили, нужен ключ. Отмычка к высшему свету. Вас ведь так и не приняли за своего, вы — русский, белая ворона при дворе.

Из моего кармана на свет появился сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Разгладив сгибы, я накрыл им, словно козырной картой, разбросанные счета ротмистра. Там была начерчена схема человеческих слабостей — сухая выжимка из учебников истории будущего, переплавленная в оперативные данные.

— Жозефина Богарне. — Мой палец, увенчанный перстнем, ударил в первое имя. — Креолка. Суеверна до дрожи, окружает себя гадалками и знамениями. Золото для нее — вульгарность, Александр Иванович. Ей нужна мистика, упакованная в оправу. Тайна. Талисман. Нечто выбивающееся из обыденности.

Палец скользнул ниже по строкам.

— Наполеон. Корсиканец. Фаталист. Ищет знаки своего величия в истории Рима, хочет, чтобы Россия признала его равным Цезарю. Не силой пушек, так силой символов.

Я поймал взгляд Чернышёва. Он еще не понял что к чему.

— Вы едете туда дипломатом, одним из сотен. Почтальоном царя. А хотите стать своим. Хотите, чтобы Бонапарт видел в вас человека, понимающего его душу, а не просто носителя мундира.

В кабинете стало тихо. Брезгливость исчезла с лица ротмистра, сменившись настороженным вниманием. Так смотрят на опасного равного, знающего непростительно много.

— Вы рассуждаете не как мастер, — взвешивая каждое слово, произнес он. — Психология Тюильри… Откуда? Вы там не бывали.

— Я умею читать. И, что важнее, умею слушать. Камень и металл зачастую говорят о людях больше, чем их исповеди. Я предлагаю вам, Александр Иванович, концепцию. Большую Игру.

Подавшись вперед, я оперся на набалдашник трости, нависая над столом:

— Вы можете пристрелить Толстого. Стать героем светского скандала на неделю. Либо вы разыграете партию, которая сделает вас некоронованным королем Парижа еще до пересечения границы.

Чернышёв молчал. Но я видел, что заинтересовал его. Тщеславие — самый надежный крючок. Он был азартным.

Внутри меня разжалась пружина. Клиент созрел, металл расплавлен — теперь осталось лишь отлить нужную форму.

Чернышёв откинулся на жесткую спинку кресла, и маска оскорбленного аристократа сползла, обнажив суть: передо мной сидел человек, лихорадочно взвешивающий шансы на выживание.

— Игру… — Он задумчиво провернул на пальце тяжелый золотой перстень. — И какую же роль вы мне отводите, мастер? Движущейся мишени, молящей о пощаде?

— Роль триумфатора, Александр Иванович. Причем безальтернативную.

Я позволил себе чуть улыбнуться.

— Давайте без иллюзий. Вызов принят, формальности соблюдены. Но что принесет утро? Вы выйдете к барьеру против графа Толстого. Вы хоть понимаете, кто такой Федр Толстой?

Чернышёв скривился, словно от зубной боли:

— Бретер. Скандалист.

— Убийца, — жестко обрубил я. — Профессиональный. Я наблюдал его работу: он отменно стреляет. «Американец» выжил там, где целые гвардейские полки удобряли землю. У вас нет шансов, ротмистр. Математически — ноль. В честном поединке Толстой не будет состязаться в благородстве, он вас просто убьет. Прострелит сердце или снесет череп — исключительно под настроение.