Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 10

Зал шумел. При нашем появлении гул на секунду оборвался, чтобы тут же вспыхнуть с новой силой. Нас разглядывали, оценивали, перешептывались.

— Спокойно, — едва слышно выдохнул Толстой. — Дыши ровно. Представь, что они все тебе денег должны. И прощать ты не намерен.

Мы врезались в эту пеструю толпу подобно ледоколу, крушащему торосы. Я шел в центре, чувствуя, как жесткий, накрахмаленный воротник нового фрака впивается в шею.

— Куракин опять весь в алмазах, — пророкотал Толстой, почти не разжимая губ. — Того и гляди, паркет проломит.

Я скосил глаза: старый князь и впрямь напоминал прогуливающуюся икону в драгоценном окладе.

Толпа качнулась, расступаясь и образуя живой коридор. В центре зала, окруженная свитой, царила Вдовствующая императрица Мария Федоровна. Заметив нас, она задержала на мне взгляд, и уголки ее губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Мастер Григорий! — привыкший повелевать голос легко перекрыл многоголосый гул. — Подойдите.

Оставив «охрану» за спиной, я подошел, чувствуя, как десятки глаз сверлят затылок.

— Ваше Императорское Величество. — Поклон вышел почтительным, но без лакейства.

— Рады видеть вас. — Протянутая для поцелуя рука оказалась сухой и горячей. — Говорят, ваша машина творит чудеса? Сперанский докладывал.

— Стараемся соответствовать, Ваше Величество.

— Полноте, — она чуть качнула веером. — Вы теперь наша гордость. — Она прищурилась. — Кстати, считаю, что нужно пополнить мою малахитовую коллекцию, мастер. Как считаете?

— Сочту за честь, Ваше Величество.

Она махнула рукой, дозволяя удалится. Отступив назад, я почувствовал, как напряжение, сковывавшее плечи, немного отпустило. Очередной заказ императрицы.

Впрочем, расслабляться было рано — путь преградил Арман де Коленкур. Посол Франции.

— Мэтр Григорий, — он говорил на безупречном русском. — Мое почтение. Вижу, вы в фаворе.

— Служу искусству, господин посол.

— Искусству… — усмешка тронула тонкие губы. — Кстати, о нем. Мой адъютант, де Флао, оставил вам задаток. Заказ для императрицы Жозефины. Надеюсь, вы о нем не забыли? В суете… государственных дел.

Укол был снайперским. Он знал про машину. Вот уверен, что знал.

— Работа идет, ваша светлость, — парировал я спокойно. — Ищу камень. Особенный. Императрица Франции достойна только лучшего, а такие самоцветы не терпят спешки.

— Понимаю. — Коленкур вежливо кивнул. — Совершенство требует времени. Но помните, мэтр: терпение коронованных особ — ресурс исчерпаемый. Мы ждем.

Обозначив поклон, он растворился в толпе.

Тут же рядом материализовался Толстой.

— Чего хотел француз? — буркнул он.

— Напоминал о долгах. Вежливо.

Стоило нам продвинуться вглубь зала, как взгляд выхватил знакомую фигуру. У мраморной колонны, в гордом и мрачном одиночестве, застыл Дюваль. Заметив меня, мой бывший враг вздрогнул. Впрочем, он быстро взял себя в руки: выпрямился в струну и сухо, подчеркнуто официально поклонился.

Старый лев признал поражение, на что я ответил коротким, сдержанным кивком.

— А вот и наш самородок! — громыхнуло над ухом.

Сквозь толпу, сияя, как начищенный самовар, пробирался князь Оболенский. Несмотря на «сухой закон» императорского бала, возбуждение его граничило с экстазом. Князь был «навеселе».

— Видали? — он развернулся к группе офицеров, широким жестом указывая на меня. — Это я! Я его нашел! В глуши, в грязи разглядел талант! Моя школа!

Не давая опомниться, князь цепко ухватил меня за локоть:

— Григорий! Друг мой! А помнишь фибулу?

Толстой ощетинился было, но я жестом остановил его.

— Помню, князь, — произнес я достаточно громко, чтобы все слышали. — И всегда буду помнить. Ваша… проницательность дала мне шанс.

Оболенский расцвел. Я подарил ему минуту славы, потешил тщеславие. Пусть считает себя моим благодетелем — мне не жалко, а врагов в этом зале и без того достаточно.

— Вот! Слышали⁈ — возликовал князь.

Аккуратно высвободив локоть, я вежливо попрощался и продолжил путь. Бал кружился, шумел, сверкал, но я чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Словно игрок, севший за стол с профессиональными шулерами, я вынужден был следить за каждым движением рук, зная, что крапленые карты уже в игре.

— Неплохо, — шепнул Воронцов. — С Оболенским ты грамотно. Полезный дурак лучше умного врага.

— Стараюсь, — усмехнулся я. — Как там наш «медведь»?

Оглянувшись, мы увидели Толстого у фуршетного стола: граф с нескрываемой тоской созерцал бокалы с соком или чем-то похожим. Вокруг него образовалась зона отчуждения — аура бретера надежно отпугивала желающих поболтать о погоде.

— Скучает, — констатировал Воронцов. — Ему бы сейчас в атаку, а не менуэты выплясывать.

Агония бального вечера затянулась. Раздав последние милостивые улыбки, Императрица удалилась, после чего зал стремительно поредел. Жалуясь на сквозняки и подагру, к выходу потянулись старики, уступая место молодежи, предвкушающей танцы до утра и реки шампанского без оглядки на этикет.

Спрятавшись за тяжелой бархатной шторой в глубокой оконной нише, мы с Воронцовым переводили дух. Ноги гудели немилосердно, будто я отстоял смену у горна, а не фланировал по паркету. Я с наслаждением втягивал морозный воздух, сочащийся из щелей рамы.

— Уф… — выдохнул Алексей, расстегивая воротник. — Кажется, отбились. Твой новый заказ от императрицы подтвердил статус. Завтра очередь к тебе в лавку выстроится от самой Невы.

— Главное, чтобы без топоров, — усмехнулся я. — Хотя, признаться, готовился к худшему. Коленкур сама любезность, Дюваль вообще сник. Тишина.

— Перед бурей, — философски заметил Воронцов, провожая взглядом удаляющуюся спину Толстого: графу надоело изображать монумент, и он двинулся на штурм очередного бокала. — Слушай, а ведь наш «Медведь» и правда меняется.

— В каком смысле?

— Погляди. — Алексей указал подбородком в сторону столов. — Сколько времени он при тебе? И ни одной дуэли. Ни единого скандала в клубе. Карты бросил, пьет умеренно. Твое влияние сильнее проповедей настоятеля монастыря будет.

У фуршетного стола, лениво перебирая бокалы, возвышался Федор Иванович. Исчезло привычное напряжение, испарилась хищная готовность к прыжку, обычно заставляющая окружающих держать дистанцию.

— Сперанский знал, что делал, — продолжал Воронцов. — Вместо службы он предложил ему войну. А в боевых условиях Федор Иванович расцветает: некогда заниматься глупостями, когда есть враг.

— Надеюсь, ты прав. — Я хмыкнул. — Иначе все это выглядит так, будто он просто копит злость. Сжимается, как пружина, до критического предела.

— Брось, — отмахнулся Воронцов. — Он просто повзрослел. Осознал, наконец, что существуют вещи поважнее, чем проткнуть чью-то печень за косой взгляд. Вон, стоит, скучает. Идиллия.

Картина и впрямь выглядела мирной. Взяв бокал с безалкогольным пуншем, Толстой понюхал содержимое, поморщился и вернул на место.

Напряжение, державшее в тисках весь вечер, наконец отпустило. Мы победили: есть защита, есть команда, жизнь действительно начинает налаживаться. Я скользил взглядом по залу и думал о том, что давно не был у Элен. Наверное, нужно будет сегодня навестить ее. Еще и поместье это не достроено, благо до морозов успели на участке основные работы сделать.

Идиллию разорвал звук, прозвучавший ответом на мои благостные мысли.

Сухой хруст ломаемого стекла и треск. Следом грохнул тяжелый удар, заставивший жалобно звякнуть посуду на столах. Оркестр по инерции еще доигрывал такт, однако разговоры оборвались мгновенно, словно кто-то перерезал общий провод. В зале воцарилась тишина, предвещающая взрыв. Сотни голов синхронно повернулись к источнику шума.

Там, посреди сверкающих осколков и растекающихся луж вина, возвышался граф Толстой.

От былого спокойствия не осталось и следа. Прямая спина, развернутые плечи, абсолютная неподвижность. Он смотрел на кого-то перед собой. От этой статичной фигуры веяло концентрированной смертью. Люди шарахались в стороны, образуя широкий пустой круг.