Последний Герой. Том 10 (СИ) - Дамиров Рафаэль - Страница 2

Я кашлянул, не веря своим ушам.

— Прости, Жень… Э-э… что было у них? Вечер поэзии?

— Именно, — снисходительно буркнул следак, не отрываясь от протокола.

— Евгений, — сказал я, глядя на него, — ты это сейчас серьёзно? Им сколько лет-то, извиняюсь?

— Тридцать-сорок, плюс-минус километр, все разного года выпуска, — ответил он спокойно.

— А стишками, выходит, балуются, аки вьюноши, — продолжал удивляться я.

— Это клуб «Мёртвая поэзия», — раздался за спиной голос Шульгина.

Я обернулся. Он стоял на пороге, мялся, не заходя в зал.

— Я уже навёл справки, — добавил он. — Так они себя обозначили в литературном интернет-журнале.

— «Мёртвая поэзия»… — хмыкнул я. — Очень символично. Теперь уж точно мёртвая. Мертвее не бывает, ага… Самоубийцы, что ли? Слушайте, а может, они сами заслонку прикрыли? Ну, типа, красиво уйти из постылой жизни со стихами, общим строем. А?

— Мы думали об этом, — сказал Паук. — Но пока не ясно.

— Итого, — сказал я, — у нас мертвые поэты… четыре штуки. Живые — тоже четыре… И один неизвестный злодей. Который, наверное, не любит стихи. Кстати, а вы в курсе, что за стишки-то они вообще читают?

— Они не читают стихи, — поправил Коля. — Они их пишут. Точнее, писали. Люди творческие, да. Я читал вон в тех тетрадках. Обычные стихи. Я в поэзии не разбираюсь, но слова в рифму сложены, ровненько — норм. Вот, сам посмотри.

Он кинул на стол, где лежал один из блокнотов — толстый, истрёпанный. Перед трупами и пустыми креслами лежали такие же.

Я подошёл, взял один, пролистал. Рукописный текст, строки, четверостишия. Всякая белиберда про жизнь, про боль, про печаль, про осень и про любовь, одним словом, высокая поэтическая муть. Всё вывалено на бумагу бурным душевным потоком.

Ничего особенного. Никаких призывов к самоубийству, ни намёков на лютую безысходность и смерть.

— Ну, как, упаднические настроения есть, конечно, но… — сказал я. — В принципе, вся серьёзная поэзия — это депрессуха. Декаденты и всё такое. Но до чернухи и мрака тут конкретно не доходит.

Я положил блокнот обратно.

— Как говорится, настоящая поэзия — это когда страдает герой, страдает поэт и страдает читатель, — без тени улыбки произнес Паук, по-прежнему продолжая строчить в протоколе.

Я покачал головой.

— Страдальцы, мать их… никогда не понимал такую поэзию. А что говорят эти выжившие?

— Да ничего внятного, — ответил Паук. — Они ещё особо и не в себе. Мол, читали, сидели, как всегда собирались, и тут вдруг — отключились.

— Скажи мне, Евгений Эдуардович, а кто нам-то сообщил?

— Супруг одной из поэтесс, — сказал он. — Потерял жену, она не отвечала на звонки. Приехал, а тут такое. Ну, вызвал скорую, полицию, поднял всех на уши.

— Ясно, — кивнул я. — Странные люди, вроде, взрослые, а сходки устраивают. Ну да ладно. У каждого свои недостатки. И поэзия, скажем прямо, не самый большой из них. Только у меня вопрос: почему клуб «Мёртвой поэзии», а не живой?

— Да хрен его знает, — хмыкнул Женя. — Сгоняй-ка ты в больничку, переговори с выжившими. Они уже, наверное, приходят в себя.

— А дом кому из них принадлежит? — уточнил я.

— Организатору клуба, Сагаде Корнею Поликарповичу, — сказал следователь. — Он как раз выжил. Но отравление получил знатное.

— Сагада, — задумчиво повторил я. — Очень подходящая фамилия для поэта. С такой фамилией грузчиком работать в падлу. Ну ясно, почему он поэтом стал. Ладно, полезу на крышу, посмотрю, есть ли там следы.

— Да нет там ничего, — махнул рукой Шульгин. — Все уже осмотрели. Снег всё запорошил. Заслонку, которой накрыли дымоход, мы изъяли. Пальчиков нет, но на ДНК проверим. Обстановку всю отфотографировали там.

— Следы рук везде проверить надо, — напомнил я. — На входной двери, на столе. Кто здесь ещё был, может, кто-то вхож.

— Да это уже сделали, — отозвался Корюшкин, которого я до сих пор не заметил. Он вышел из другой комнаты с баночкой дактилоскопического порошка и кисточкой.

— Порядок в комнатах не нарушен, — сообщил он. — Вертеп они тут не устраивали. Реально стишки читали.

— А кто-то захотел их прихлопнуть, — тихо добавил я. — Всех разом, по-тихому.

— Повезло, что муж одной из потерпевших спохватился и приехал, — уточнила Скляр, со щелчками сдёргивая с узких рук латексные перчатки. — Так хотя бы четверых удалось откачать. А так бы все на стол мне легли.

Она уже закончила, складывала инструменты в чемодан.

— Алиса, золотце, — задумчиво сказал я, — Ты мне скажи как медик, вот если человек траванулся угарным газом — он что, тревогу поднять не может, не чует ничего? Просто думаю… может, они сами решили уйти на тот свет, как массовое самоубийство. Мало ли, что там в их клубе, какие настроения. Ещё и «Мёртвая поэзия» называется.

— Да нет, — покачала головой Алиса Скляр. — Угарный газ — это не то, что можно заметить. Он абсолютно не имеет ни запаха, ни цвета, ни вкуса. Ты не чувствуешь, что им дышишь. Первые признаки — лёгкое головокружение, слабость, сонливость. Кажется, просто устал, может, давление упало, или воздух спертый.

Она бросила перчатки в мусорное ведро и продолжила объяснять.

— Дальше развивается гипоксия — кислородное голодание мозга. Кровь насыщается карбоксигемоглобином, это соединение угарного газа с гемоглобином, которое блокирует перенос кислорода к тканям. Человек засыпает. Мозг перестаёт получать кислород, органы постепенно отключаются. Всё это происходит спокойно и безболезненно. Просто… отключаются, — она развела руками.

— То есть человек даже не понимает, что умирает? — уточнил я.

— Да, — кивнула она. — В этом и коварство. Он может пропустить тот самый момент, когда ещё мог бы спастись. Просто становится тепло, сонно, потом темно. И всё.

— Ясно, — сказал я и вышел на крыльцо вместе с Шульгиным.

— Ну что, Макс, думаешь? — спросил он.

— Знаешь, Коля, — задумчиво произнёс я, — ничего не украдено, да тут и красть особо-то нечего. Интеллигентные люди. Сидели, читали стихи, и тут кто-то их попытался убить. У меня это в голове не укладывается.

Я задумчиво почесал макушку и нахмурил лоб.

— Ну ладно, маньяк там, — продолжил я, — изрезал, искромсал, поиздевался… хоть понятно, психология есть. А тут? Что это вообще? Такого у меня ещё не было, честно.

— У меня тоже, — кивнул Шульгин и вопросительно посмотрел на меня. — Что делать будем?

— Слушай, — сказал я, — я сейчас в больничку метнусь, с потерпевшими пообщаюсь. А ты давай, подтяни ещё пару оперов. Надо перевернуть вверх дном это чёртово СНТ. Проверить всё: каждый двор, каждый дом.

— Понял, — сказал Коля.

— Всех обойти, — продолжал я. — Кто где был, кто кого видел вечером, ночью — неважно. Кто по улицам шлялся, кто мог сюда залезть, может, кто на них зуб точил. Может, они иногда шумели, с кем-то ссорились, или местные решили так подшутить — и вот, дошутились, бляха.

Я вздохнул и посмотрел в сторону участка.

— В общем, копай здесь, ищи свидетелей. А я переговорю с этим… Сагадой, или как его там правильно, не важно.

— Ладно, сейчас я наберу, — кивнул Шульгин. — Дежурный опер уже ускакал, обход делать. Тут домов-то сколько… Участковый с ним, кинолога тоже отрядили.

— Правильно, — сказал я. — Кинолог пусть всё прочешет. Может, кто-то приезжал на машине, но теперь снегом всё засыпало. Мало ли.

На том мы и порешили.

А я поехал в больницу. На проходной мне выдали бахилы, голубую накидку с больничным штампом и дурацкую одноразовую шапочку, которую почему-то называли «шарлоттой».

Глянул на себя в зеркало. М-да… В таком одеянии я походил на самку Бэтмена — мужественную и волевую.

Протопал до нужной палаты, приоткрыл дверь. Она скрипнула, но никто не обратил внимания, все пациенты слушали высокого худого мужчину лет сорока, с серебристыми отблесками на черных висках.

Осанка у него была ну прямо аристократическая. Журавль среди синиц. Он сидел на больничной койке, будто в кресле на сцене, и читал стихи, явно собственного сочинения. Потому что ни про Муму, ни про спящую царевну я там не услышал. Хотя «Муму» — вроде, и не стих вовсе… да пофиг.