Порочная красавица (ЛП) - Джессинжер Джей Ти - Страница 38

— Э-э. Компания, которую ты наняла для их разработки, очень хороша. Слишком хороша. Мне целый день нечего делать, я просто сижу и смотрю, как старею. Тяжело так жить. — Ее взгляд, всё еще теплый, но, боже, такой проницательный, не отрывается от моего лица. — Ты же знаешь.

Да, я знаю. Семь месяцев я сидела без дела в этом доме. Семь месяцев вынужденного одиночества, расхаживания взад-вперед, разглядывания стен и попыток не сойти с ума, в то время как ребенок Паркера рос внутри меня. Мой отец не выпускал меня из дома, пока беременность не закончилась. Говорил, что позор слишком велик. Говорил, что именно это заставляет его пить, и пить, и пить.

Ближе к концу беременности отец уже не мог смотреть на меня и почти не ночевал дома. Тогда-то я и начала писать, в те бесконечные черные ночи, когда я слышала, как мама тихо плачет в своей комнате, когда каждая секунда была часом, каждый час – целой жизнью, а каждый тикающий звук часов был настоящей пыткой для моих ушей.

Я начала писать, чтобы избавиться от ужасающего чувства, что схожу с ума.

Я делаю еще глоток супа.

— Как дела в церкви?

Моя мама пожимает плечами и отводит взгляд. В уголках ее глаз и вокруг рта залегли глубокие морщины. Ее волосы собраны в тугой пучок на затылке. Несколько непослушных прядей выбились и вьются вокруг лица, отливая серебром в послеполуденном свете.

— Я все еще хожу. Но у нас с Богом есть разногласия. Я теперь не так много с Ним разговариваю.

Где-то вдалеке лает собака. Это самый тоскливый звук, который я когда-либо слышала.

— Я все время говорю тебе, что мы можем переехать, мама. Нет смысла оставаться в этом доме. Уже много лет как нет.

Снова появляется безнадежное пожатие плечами.

— А куда идти? И что делать? Эх, я не могу начать все сначала, mija.

Здесь небольшое ударение на «Я». У меня от этого волосы встают дыбом.

— И что бы ты хотела, чтобы я сделала? Остаться здесь, с тобой, после того как…

Мама перегибается через стол и сжимает мою руку.

— Нет. Правильно, что ты уехала. По крайней мере, один из нас сбежал из этого места.

Мы сидим в тишине, а собака продолжает лаять. Потом, потому что она моя мама и потому что она так хорошо меня знает, она без слов понимает, зачем я пришла и что мне нужно сделать.

— Она подросла. Ты ее не узнаешь.

Я смотрю на дно своей тарелки, на то, как оно начинает медленно покачиваться, а затем быстро моргаю, чтобы прочистить глаза.

— Ты все еще ездишь в школу?

— Только в действительно плохие дни. — Мама делает паузу. — Я была там после того, как увидела тебя и его на фотографии в газете.

Она не произносит имени Паркера. Мама не произносит его с того дня, как я прочитала письмо, которое он мне отправил, и не переставала кричать, пока не приехали парамедики и не сделали мне укол.

Когда я поднимаю глаза, то замечаю, что мамин рот стал более жестким. В ее глазах стальной блеск.

— Ну? Что происходит?

Мне не нужно спрашивать, что она имеет в виду. Я откидываюсь на спинку стула и отодвигаю тарелку, готовясь отчитаться.

— Я заманила его туда, куда хотела. Я нашла его сейф; я в него залезу. Табби прорабатывает свои ходы, собирает информацию о нем и его семье. Скоро у нас будет что-то, с помощью чего мы сможем его уничтожить.

С невероятной горячностью моя мать говорит: — Его отец – проверьте этого сукина сына! Он такой же, как и все они!

Пораженная, я смотрю на нее. Насколько мне известно, моя мать никогда не встречалась с отцом Паркера. Мне всегда совершенно ясно давали понять, что мои отношения с Паркером были таким же позором для старшего мистера Максвелла, как моя беременность для моего собственного отца. Мы были бедными фермерами с кожей не того цвета; они были привилегированной элитой. Моим самым большим преступлением было незнание своего места. Ее реакция не имеет для меня смысла.

— Почему ты так говоришь? Я имею в виду, я согласна с тобой, но…ты когда-нибудь встречалась с ним?

Мимолетное выражение ненависти искажает ее лицо. Оно исчезает почти так же быстро, как появилось. Мама резко встает и идет к раковине. Через плечо она говорит: — Нет. Конечно, нет. Но я кое-что слышала. То, как он обращается со своими работниками, и тому подобное. У него репутация безжалостного ублюдка.

Она открывает буфет, достает стакан, наполняет его водой из-под крана и выпивает все до дна, не останавливаясь, чтобы перевести дух.

Я наблюдаю за ней, отмечая напряженность в ее плечах, легкую дрожь в руке.

— Почему ты так расстроена?

Она отворачивается от раковины, глаза ее блестят. — Он отец того puto bendejo33, который довел тебя до сердечного приступа, вот почему!

Внезапно обессилев, я тяжело выдыхаю.

— Это был не сердечный приступ, мама.

— Фибрилляция предсердий, болезнь сердца, что угодно! Это он виноват! Ты была здорова как бык, пока он не бросил тебя, как вредную привычку. А теперь тебе приходится каждый день принимать лекарства, потому что твое сердце разваливается? Это его вина!

По всей вероятности, у меня с рождения были проблемы с сердцем, но они остались незамеченными. Потребовалось «отягчающее обстоятельство», как выразился врач, чтобы выявить проблему. Но для моей матери таким обстоятельством был и всегда будет Паркер Максвелл.

Просто еще один пункт, который можно добавить к его списку прегрешений.

— В любом случае, я занимаюсь обоими Маквеллами. Это только вопрос времени, когда я что-нибудь откопаю. — Я встаю и подхожу к ней, обнимая ее за хрупкие плечи. — И тогда я сравняю счет. ХОРОШО?

Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем напряжение начинает покидать ее тело. Наконец мама вздыхает и похлопывает меня по спине.

— Прости, mija. Я не хотела кричать. Просто устала сегодня.

— Все в порядке, — шепчу я, глядя поверх ее головы в окно, выходящее во двор. — Я тоже устала.

Мама снова похлопывает меня по спине, высвобождается из моих объятий, подходит к большой кастрюле на плите и начинает разливать остатки супа по пластиковым контейнерам, пригодным для замораживания, которые уже сложены на столе. Стоя ко мне спиной, она говорит: — Мы поедем в школу завтра днем. Чистые простыни и полотенца в шкафу в прихожей. В машине полный бак бензина, если она тебе нужна.

Можно сказать еще что-то – всегда есть что-то еще, – но я просто киваю и отодвигаюсь от стойки. Я бреду через гостиную и дальше по коридору, останавливаясь, чтобы посмотреть на выцветшие фотографии нас с братом, вставленные в дешевые пластиковые рамки и развешанные на гвоздиках, забитых в стене. На фотографиях до боли ясно видно прогрессирование его болезни: костыли, инвалидное кресло, больничная койка с металлическими поручнями. Я почти забыла, какой ангельской была его улыбка.

Так много старых призраков. Интересно, отпустят ли они меня когда-нибудь.

С болезненным трепетом в груди я отворачиваюсь от фотографий, несу свою спортивную сумку в комнату, которую раньше называла своей, переодеваюсь в джинсы и футболку, надеваю куртку, наматываю шарф на волосы, надеваю большие черные солнцезащитные очки и беру ключи от маминой машины.

Затем я отправляюсь кататься холодным техасским днем, чтобы посетить все места, которые всё еще преследуют меня.

***

На следующий день в десять минут четвертого мы с мамой сидим на парковке, наблюдая за потоком учеников, которые вырываются из школьных дверей после звонка в конце рабочего дня.

Это хорошая частная школа – здание из красного кирпича с величественными белыми колоннами, расположенное на пышном зеленом холме в престижном районе города. Оно похоже на съемочную площадку. Как шпион, я разглядываю его в бинокль.

— Мы опоздали и упустили ее!

На пассажирском сиденье моя мама щурится от яркого послеполуденного солнца.

— Нет, она не выходила… — Внезапно она хватает меня за руку и указывает пальцем. — Вон там!

Я смотрю в том направлении, куда она указывает, и мое сердце замирает в груди.