Черные ножи 5 (СИ) - Шенгальц Игорь Александрович - Страница 4

Вырулил на широкую улицу «17 июня», ведущую прямиком к Бранденбургским воротам. Сейчас, разумеется, она называлась иначе, то ли «Шарлоттенбургское шоссе», то ли «Восточно-Западаная ось», не суть. Главное, здесь было много мест, где я мог остановиться, не привлекая внимания.

Заглушив мотор, я повернулся к пассажирам.

Гришка — молодцом — бодр и уверен в себе и своем командире, краем глаза пялился на Марту. А вот девушка, что называется, поплыла. Слишком много событий свалилось на ее аккуратную немецкую головку с кукольным личиком.

Для начала уточнить:

— Фройляйн! Вы Марта Мюллер, проживающая по адресу Берлин, Фридрихштрассе семь?

Голос мой звучал довольно сурово, потому как девица встрепенулась от своей задумчивости и тут же ответила:

— Да, господин! Вы совершенно правы.

Что-то у меня не складывалось в этой истории. Ну не походила она на опытную связную, способную передать пленку дальше по назначению. Слишком молода, впечатлительна, да и явно в шоке от сложившейся ситуации. Нет ли здесь ошибки?

— Скажите, госпожа Мюллер, нет ли в вашем доме других людей с такой же фамилией? — я старался говорить мягко, чтобы не напугать ее.

У немцев же на дверных звонках подписаны именно фамилии жильцов, а не номера квартир. Вдруг гестаповцы просто перепутали?

У девушки дрожали руки, которые она сложила перед собой в молитвенном жесте, словно отгораживаясь от всего мира.

Мой первоначальный метод не подействовал, попробуем иначе.

— Госпожа Мюллер! — рыкнул я, и это сработало.

Девица встрепенулась, осмыслила мой вопрос и четко ответила:

— Никак нет, в доме только наша семья носит эту фамилию!

— Ваша семья? — продолжал я спрашивать. — А есть ли в семье другие женщины?

Этот вопрос на мгновение поставил ее в тупик, но потом я увидел, что она начала соображать.

— Мама и бабушка, но мамы больше нет — она умерла в прошлом году, а бабушка в больнице — ей стало плохо, сердце прихватило, и карета скорой помощи ее увезла.

Тут и думать нечего, все понятно интуитивно, стоило лишь уточнить:

— Вашу бабушку тоже зовут Марта, не так ли?

— И бабушку, и маму так звали… это наша семейная традиция, называть всех девочек именем Марта.

Вот и подтвердилось. Конечно, не эта испуганная пигалица была связной, к которой отправляли меня Зотов и Марков, а ее бабушка. Вот только старушка угодила в стационар… и что же делать?

Действовать!

Пока по городу не объявили план-перехват в местном исполнении, у меня еще есть время.

— В какую больницу ее определили?

— В клинику Шарите, в Берлин-Митте…

Похоже, с одной стороны мне очень повезло — гестаповцы просто перепутали бабушку с внучкой, и связная была еще жива, но с другой, придется ее вытащить из клиники, пока все не прояснилось и эсэсовцы не заявились в Шарите.

Я повернул ключ, и машина ровно загудела.

— Подскажете, как ехать? Нам нужно забрать вашу бабушку, пока за ней не пришли из Гестапо. Иначе ей конец.

— Конечно, я скажу…

Дурацкая ситуация. По-хорошему, мне надо было уезжать отсюда как можно дальше и как можно скорее. Но я обещал Зотову! Только это меня и держало.

По центру широченной улицы вместо разделительной полосы шли нагромождения камней и бревен с редкими деревцами вперемешку. Где-то неподалеку дымила полевая кухня, разнося ароматы готовящейся еды. Айнтопф — классическая немецкая похлебка: горох, овощи, рубленные сосиски — все тушится в котле несколько часов. Грубо, примитивно, но когда желудок требует еды — лучше не придумаешь.

Я видел в зеркало заднего вида, что Гришка непроизвольно облизывается, да и у меня самого живот слегка повело, а вот Марта на запахи не реагировала — видно, была сыта.

Война — войной, а обед по расписанию. На пустой желудок много не навоюешь. Я вновь заглушил мотор, вышел из машины, перебежал на другую сторону дороги и купил три порции еды, благо, денег у меня хватало, после чего вернулся в автомобиль и раздал благоухающие тарелочки моим пассажирам.

— Налетайте! Нужно подкрепиться.

Гриша, как лев, набросился на свою еду и уничтожил ее буквально за пару минут. Марта ела деликатно, видно было, что она не голодна. Я же сожрал бы сейчас даже демона из ада, так что церемониться не стал.

— Ты будешь? Ах, как же тебе объяснить? Кушать хочешь? — Григорий, доев свою порцию, заимел виды на порцию Марты, и теперь показывал ей жестами, как он охотно навернул бы еще немного.

Марта не понимала и лишь хлопала глазами, я переводить не спешил.

— Еда! Essen! — вспоминал свои навыки в немецком Гриша. — Ням-ням! Ты будешь или я доем?

Наконец, до Марты дошло. Она протянула еду парню:

— Guten Appetit!

— Благодарствую! — он живо умял остатки этой порции и съел бы еще, если бы ему предложили. Месяцы, проведенные в Заксенхаузене, не проходят бесследно. Боюсь, теперь до конца жизни он будет трястись над каждым кусочком хлеба и дико бояться голода.

Удивительно дело, но, после этого спонтанного перекуса настроение улучшилось. Мрачная безысходность отступила чуть в сторону, дав место надежде на светлое будущее.

И даже солнце выглянуло внезапно, придав окружающему миру немного радости.

Марта вдруг будто проснулась. Неожиданно дернув ручку двери, она почти вылезла из машины, когда Гришка, очнувшись от ступора, схватил и затащил ее обратно. Бить он ее не стал — не по-комсомольски, лишь слегка придушил, чтобы не дергалась.

— Отпустите, — прохрипела девушка, — богом клянусь, я никому ничего не скажу…

Вот тоже проблема на мою голову. Что же с ней делать?

— Марта, мы не причиним тебе ни малейшего вреда! — я пытался говорить мягко, но видел, что это не помогает.

— Вы же русские! Я слышала, вы говорили на их языке! Русские — плохие люди, они едят младенцев!

— На завтрак или на ужин? — деловито уточнил я.

— Что? — не поняла Марта.

— На завтрак, спрашиваю, едят или на ужин? А может на обед? И в каком виде? Жареном, вареном или сушенном? Может, ручки коптят, а потом пальчиками хрустят? Или ножки обгладывают?

— А-а-ах!

Марта глубоко вздохнула, глаза ее закатились, и она лишилась чувств.

— Тургеневская девушка, — пояснил я Грише, — в облаках витает. Но тем проще, пусть пока отдохнет. Смотри за ней!

Мы объехали квартал широким полукругом, пересекли через мост реку Шпрее, и вновь вернулись в центр. Патрулей тут было куда больше, чем в других районах, но нас не останавливали.

Корпуса клиники Шарите занимали значительную территорию на которой элементарно можно было заблудиться.

За окном мелькнул памятник Альбрехту фон Грефе — известному глазному врачу XIX столетия — тут и начиналась Шарите. Благо, Марта успела рассказать, как добраться до места, еще до своего обморока.

Тут начинались многочисленные корпуса из красного кирпича в стиле барокко и классицизма, с полуарками оконных проемов, симметричными фасадами, колоннами, пилястрами и фронтонами.

Я проехал дальше до самой проходной и притормозил там, а, когда к машине подошел охранник, спросил тоном, не терпящим пререканий:

— Куда отправляют поступивших пациентов с подозрением на инфаркт?

— Третий корпус, — увидев мои погоны, козырнул охранник. — Прямо, потом налево, не ошибетесь!

Я благосклонно кивнул, и он дернул шлагбаум вверх, давая проезд.

С эсэсовцами предпочитали не связываться, они обладали мрачной репутацией. Но сейчас это лишь играло мне на руку.

Мой стиль — стремительная вылазка без предварительной разведки и столь же скорое отступление, пока противник не очухался и не подогнал дополнительные ресурсы. Натиск и наглость! Только так я мог достичь успеха в сложившихся обстоятельствах. Но столь же легко мог и погореть на любой мелочи — это я тоже прекрасно осознавал.

Нужный корпус нашелся быстро, я остановил машину чуть сбоку, где она не особо бросалась в глаза. Оставалось решить, что делать с девушкой — оставить ли ее одну или под присмотром Григория, который мог мне понадобиться в самой клинике.