Адмирал Империи – 60 - Коровников Дмитрий - Страница 4

– Статус готовности к отлёту?

– Корабль готов в любой момент. Двигатели прогреты, реакторы на штатной мощности. По вашему приказу можем начать движение в течение трех минут.

– Хорошо. – Птолемей позволил себе лёгкую улыбку – не искреннюю, но достаточно убедительную. – Превосходная работа, капитан. Оставайтесь на связи. Я свяжусь с вами позже с конкретными инструкциями.

– Слушаюсь.

Экран погас, и Птолемей откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.

«Агамемнон» готов. Линкор – его личный флагман, один из мощнейших кораблей имперского флота – был страховкой, последней линией отступления, если всё пойдёт совсем плохо. Не то чтобы он планировал бежать – нет, конечно нет, первый министр Российской Империи не бежит от врага, это было бы немыслимо, непростительно, политическое самоубийство. Но иметь возможность отступить в случае крайней необходимости – это совсем другое дело. Это не трусость, это предусмотрительность и мудрость опытного политика, который знает, что мёртвые герои не выигрывают войн.

Дверь открылась, и вошёл Кучерявенко с подносом. Бутылка тёмного стекла с потёртой этикеткой – деметрийское вино, судя по характерному оттенку стекла. Бокал из толстого стекла, не хрусталь, конечно, откуда хрусталю взяться в военном бункере. Небольшой графин с водой. На тарелке – нарезанный сыр, копчёное мясо и свежий хлеб.

– Деметрийское, господин первый министр, – произнёс секретарь, ставя поднос на стол. – К сожалению, не лучший год – двести седьмой, – но это всё, что нашлось в запасах офицерской столовой.

– Сойдёт.

Птолемей взял бутылку, повертел в руках, разглядывая этикетку. Впрочем, сейчас ему было всё равно. Сейчас ему нужно было просто выпить, снять напряжение, почувствовать себя хоть немного человеком.

Он налил вина – густого, тёмно-рубинового, с ароматом спелых ягод и чего-то древесного, дубовых бочек, в которых оно выдерживалось, – и добавил воды из графина. Разбавленное, как он любил. Чистое деметрийское было слишком крепким, слишком терпким, слишком настойчивым; вода смягчала вкус и делала его более цивилизованным.

Первый глоток согрел горло и грудь приятным теплом, которое растеклось по телу, как масло по воде. Второй глоток принёс расслабление – напряжение, сковывавшее плечи и шею последние часы, начало понемногу отступать, словно лёд, тающий под весенним солнцем. Третий глоток позволил дышать свободнее, думать яснее, чувствовать себя почти в безопасности.

– Кучерявенко, – обратился Птолемей к секретарю, который замер у двери в ожидании дальнейших распоряжений, – как давно вы на государственной службе?

Молодой чиновник – аккуратно причёсанные тёмные волосы, внимательные глаза за стёклами модных очков, безупречный костюм, который даже после стольких часов бодрствования выглядел так, словно его только что отгладили, – опешил от неожиданного вопроса. Птолемей редко интересовался личными делами подчинённых. Точнее – никогда не интересовался. Они были для него инструментами, функциями, ролями, но не людьми.

– Три года, господин первый министр. – Голос Кучерявенко звучал осторожно, словно он ступал по минному полю. – Сначала в канцелярии министерства финансов, младшим референтом. Затем перевёлся в аппарат правительства…

– Три года, – перебил Птолемей, не дослушав послужной список, который его не интересовал. – И за это время ты видел, как работает государственная машина изнутри. Видел, сколько усилий требуется, чтобы поддерживать порядок. Сколько решений нужно принимать каждый день. Сколько проблем – решать. Сколько людей – направлять, контролировать, заставлять делать то, что нужно.

– Да, господин первый министр.

– И что ты об этом думаешь?

Кучерявенко растерялся – растерянность отразилась на его лице так ясно, словно он забыл, как её скрывать. Его глаза забегали – влево, вправо, к потолку, к полу, куда угодно, только не на лицо первого министра.

– Я… – он прочистил горло, пытаясь выиграть время. – Это большая честь – служить Империи, господин первый министр. Быть частью механизма, который…

– Я не спрашиваю о чести, – перебил его, Птолемей, делая ещё один глоток вина. – Я спрашиваю, что ты думаешь. Лично ты. О людях. О тех, ради кого мы работаем. Ради кого я работаю.

Кучерявенко стоял неподвижно, и было видно, как лихорадочно работает его мозг, пытаясь найти правильный ответ, который угодит начальнику и при этом не создаст проблем. Это была игра, которую чиновники учились играть с первого дня службы: угадай, чего хочет босс, и дай ему это. Скажи то, что он хочет услышать. Не имей собственного мнения – или, по крайней мере, никогда его не показывай.

Птолемей посмотрел на него с мрачным весельем. Типичный чиновник – осторожный, расчётливый, всегда думающий о последствиях, о карьере, о том, как бы не оступиться. Таких миллионы, таких везде, в каждом министерстве, в каждом ведомстве, в каждом кабинете от столицы до самых дальних провинций. И все они, все до единого, в глубине души презирают того, кому служат. Готовы предать при первой возможности. Готовы переметнуться к победителю, едва запахнет жареным.

– Ладно, не отвечай. – Он махнул рукой, разрешая молчание. – Я сам скажу тебе, что думаю.

Птолемей поднялся из кресла и подошёл к экрану на стене, где транслировалась панорама утреннего города.

Он обернулся к секретарю, и тот невольно отступил на шаг, увидев выражение лица первого министра.

– Люди, – произнёс Птолемей, и в его голосе прозвучала горечь, накопившаяся за годы – за десятилетия – службы, борьбы, разочарований. – Неблагодарные существа. Я посвятил им жизнь, сынок. Всю свою жизнь. Всё, что я делал – делал ради них. Ради их безопасности. Ради их благополучия. Ради их будущего, которое они сами не способны построить.

Голос первого министра зазвенел, наполняясь эмоциями, которые обычно Птолемей держал под контролем.

– И как они мне отплатили? Ты видел новости? Видел, как они радуются приходу врага? Как желают мне смерти – мне, человеку, который не щадил себя, чтобы им было хорошо жить?

– Господин первый министр, – голос Кучерявенко звучал осторожно, почти робко, —Большинство людей по-прежнему…

– Неважно, – произнёс Птолемей, заставляя себя успокоиться. Вернулся к столу, сел, налил ещё вина. – Это неважно. Люди всегда были такими и всегда будут. Толпа идёт за тем, кто громче кричит и больше обещает. Толпа не способна оценить тяжёлый труд, не способна понять сложные решения, не способна быть благодарной.

Он посмотрел на секретаря долгим, тяжёлым взглядом.

– Знаешь, Кучерявенко, я ведь не хотел власти. Не в том смысле, в каком её хотят честолюбцы и карьеристы. Я не мечтал о троне, не грезил о славе, не жаждал поклонения. Я хотел порядка. Стабильности. Хотел, чтобы Российская Империя жила так, как должна жить – без войн, без хаоса, которые разрывают страну на части.

Секретарь молчал, понимая, что от него не требуется ответа. Первый министр говорил не с ним – говорил сам с собой, словно пытался убедить в чём-то собственную совесть, оправдаться перед невидимым судьёй.

– А что я получил взамен? – Птолемей сделал ещё глоток. Вино действовало, и мысли становились легче, острые углы сглаживались. – Те самые войну и хаос. Предательство на каждом шагу. Люди, которым я доверял, – предавали меня. Люди, которым я помогал, – плевали мне в спину. И теперь – вот это. Толпы на улицах… И я здесь, под землёй, как крыса в норе.

Он допил бокал и поставил его на стол.

– Возможно, я был неправ. Возможно, люди не заслуживают того, чтобы о них заботились…

Терминал связи на столе замигал входящим вызовом. Птолемей взглянул на идентификатор: генерал Боков, командный центр.

– Да?

– Господин первый министр. – Голос генерала звучал по-военному чётко, но Птолемей уловил в нём нотку облегчения, которая приносит хорошие новости. – Докладываю: необходимое количество интария найдено. Суда-генераторы заправлены и выведены на орбиту с обратной стороны планеты. Они вне зоны видимости радаров приближающейся эскадры противника.