Тринадцатый шаг - Янь Мо - Страница 7

– Хватит икать, у меня для тебя штрафное наказание, мозгами шевели и иди кишки мой!

– По какому праву ты меня кишки мыть отправляешь? – бормочет учитель физики. – Неужели выдающемуся народному учителю такое применение уготовано?

– Чушь собачья! – Ли Юйчань выбрасывает вперед ногу и почти что заезжает учителю физики по спине. – Боишься мыть?

– Наоборот, отмою наперекор тебе! – злобно шипит он, хватая вязанку потрохов и устремляясь вон, будто тянущий за собой шланг пожарный.

Намывая кишки, он забывает об икоте. Скользкие и гладкие кишки живо плавают в глиняном тазике, напоминая угрей в пруду. Ты нам поясняешь, что он вдруг припоминает сюжет про то, как Чжу Бацзе обернулся сомом и начал хаотично шнырять меж бедер женщин-оборотней[16], и прыскает, чем навлекает гнев Ли Юйчань.

Соды возьми! Бестолочь! Кабинетный червь! Тупица! – Это ты повторяешь слова Ли Юйчань.

Все, что говорит Ли Юйчань, – истина, но ничему из того, что она говорит, верить нельзя, утверждаешь ты. Он говорит нам, что ты думаешь про древнее изречение: «Нитка судьбы сведет супругов, даже если их разделяют тысячи верст» – это, конечно же, безукоризненно верно, поправдивее законов физики. В былое время радостно дрожали белые тополя, только обронившие похожие на волосатых гусениц цветы, напомнили деревья охваченных любовью женщин; источаемый топольками запах был ароматом любви, и пронзил он твое сердце острой стрелой.

– Выворачивай! Или тебе нравится есть свиной кал? Соды добавь!

После соды кишки становятся еще более изворотливыми. Марш! Золотистые лучи солнца высвечивают счастливые улыбки на лицах собравшегося люда. В дворике дома на краю дороги цветут пышные подсолнечники. Все сущее растет благодаря солнцу, время утекает водным потоком, путь в большом море прокладывает кормчий[17]. Эту песню всякий спеть сможет, говоришь ты, душой ее споет немой. Утро в маленьком городе – красивое утро. Уютно-медовое и чуточку терпкое это воспоминание. Дождь и роса увлажняют могучие хлебные всходы. Громко заходится репродуктор. Алеет Восток, восходит солнце; заря напоминает розу, пропитанную росой. Бежит-бежит-бежит, уходит-уходит-уходит, в один миг проходит, уходит в один миг, походят на свежепокрытые лаком жерди в чугунной ограде народного парка вертящиеся спицы, пока я на ходу. Ревет одинокий тигр за будто вертящейся, но на самом деле не вертящейся железной оградой. Гремит, крях-кряхтя и пищ-пища, доставляющий молоко трицикл. Свежий, бодрящий запах молока и пахнущий баранчиком только пробудившийся теленок. В один миг промелькнуло ее порозовевшее лицо, но глубокое, отчетливое впечатление о нем врезается тебе в грудь чувством, в котором уже не страшишься ни жизни, ни смерти: поверх чуть-чуть вздернутой верхней губки видишь ты сочно-зеленые усики. Сильно пугают тебя эти усики, чувствуешь ты, как обе твои почки с бам-чпок бацают друг о друга медными тарелками, чудесные переливы трясутся у тебя под ребрами. И ты признаешь, что девушка с раскрасневшимся личиком и сочно-зелеными усиками над верхней губой – наикрасивейшая женщина в Поднебесной, особенно оттого, как ее шею в придачу ко всему обвивает шелковый платок яблочно-зеленого цвета… Скользь-скользь… Вжик-вжик…

– Воду смени!

Вжик-вжик… Вжик-вжик… Ослепило тебя сияние алого солнца… И сейчас только понимаешь ты, нет, еще не женившись, осознал ты, что не может женщина с зеленоватыми усиками над губой быть рохлей… Ты несешься за ее мчащимся во весь опор велосипедом, как щенок бежит вслед за запахом… Шуф-шуф… Переулок Золотых рыбок, дом тринадцать…

– Ва… Ва… – отзывается престарелая теща, будто она все знает.

– Дацю, Сяоцю, сходите поглядите, что там с бабушкой.

Бах-бах-бах, на дверях дома тринадцать по переулку Золотых рыбок висят два золотисто-желтых молоточка, выпячиваются они барабанчиками, напоминающими груди девушки… Мать отсылает тебя прочь, ты хочешь знать, с какой стати тебе идти прочь… Вдвоем идете вы, ярко-красный меч в ярко-красных руках кромсает пронзительно-красный сушеный перец, пах-пах-пах-пах-пах! Рассеивается острый привкус, подобно безумной любви. Тогда госпожа эта была еще молода… Ты хочешь смахнуть слезы, проступившие у тебя от укола любви, да только размазываешь по лицу вонючий свиной жир… Бах-бах-бах, скрип-скрип, двери дома тринадцать по переулку Золотых рыбок открываются внутрь. Тогда она еще была молода, спинка у нее была прямая, волосы зачесаны в гладкий помпадур, на виске алел цветочек – ни дать ни взять хозяйка постоялого двора из старого романа. Кто бы мог подумать, что пройдет двадцать лет, и она сляжет с параличом… Матушка, я вам попить принесу… Юйчань, налей этому товарищу чашку холодного чая… Ты – учитель школы № 8? Двадцать шесть лет? Не женат? Пах-пах-пах, кромсайся, острый перец…

– Мам, бабушка сходила по большому!– громко объявляет Дацю. Скажу я вам: в последующее время от того, что маловато стало этих пах-пах-пах от кромсаний перчика, сильно наивными стали воспоминания учителя физики средней школы №8 о почившей любви. Свиные кишки скользкие и вертлявые, хулиганские у них немного замашки. Ты принял холодный чай, нет, это был горячий чай. Она, невзирая на еще поднимающийся пар, обеими руками поднесла тебе чашку, и ты, принимая ее, никак не мог унять дрожь в руках, и от беспокойства, что ты прямо там обделаешься, ты задрал одну ногу. Горячий чай пролился тебе на руку. Тогда я только и глядел, что на ее зелененькие усики. Она зашлась «ай-ай-ай», и студеное чувство счастья пронеслось по всему твоему телу, и ты ощутил, что готов прямо там выпустить себе в штаны все диво-дивное… Учитель малой Чжан, вы как-то изменились в лице, сходили бы Вы прилегли в комнате… Подушка ее огромна и пышна, от нее исходит в высшей степени необычный запах… А потом будет воскресенье, и матушка тебе налепит пельменей с начинкой из трех ингредиентов, растолчет чеснок в пюре, добавит чуток соевого соуса и уксуса, а еще кунжутного масла… В какой рабочей ячейке ты трудишься?[18] «Прекрасный мир»! Она отвечает с улыбкой, а усики над губой лоснятся как свежие листочки душистого олеандра… Надув губки, она заявляет, а моя мама пошла в гости к старшей тетке… Ну как я не осознал, что это западня? На ткани в клетку воткнут над соском алый комсомольский значок… Дай мне распробовать твои зелененькие усики… Нет, нет же говорю… Это она жеманится, не говорит ни да, ни нет… Что это такое: «Прекрасный мир»?.. Эге! Твое сердце опаляет жаром… Те же самые ручки, которые гладили прежде меня, гладят еще и мертвяков… Мы работаем в перчатках… Ты решил бросить меня, девушку на выданье? Я на тебя в твою школу пожалуюсь… Ты свесил голову, словно марионеточное войско, пойманное живьем… Благоухают типографской краской газеты, поздравляют со свадьбой выпускника университета и девушку-сотрудницу похоронного бюро, новые люди, новые дела, новое общество… Только и мечтаю я, как бы ободрать тебе подчистую зеленые усища! Скрепя сердце попрошайка досадует на то, что обеднел! Вырвешь мне хоть волосок, на флагшток тебя посажу! Памятник ему поставлю!

За поеданием тушеных до красной корочки и тушеных без специй свиных кишок сыновья учителя физики заявляют решительный протест супруге учителя физики:

– Мам, какая же ты несправедливая! Почему ты его кормишь потрохами, а нас – супом?

– Так у вашего папы выпадает кишка!

– У меня тоже выпадает кишка!

– А у меня тем более!

– Дурачки. Разве так бывает, что слабая кишка передается по наследству?

Раздел седьмой

Глубокая ночь, половина одиннадцатого, шумный городок начинает затихать, отчетливо доносятся механические звуки с отдаленных стройплощадок, ты нам поясняешь, что Дацю и Сяоцю храпят у себя в норе, а учитель физики под настольной лампой наспех проверяет экзаменационные работы. Работать же все равно надо, и усердно, даже если достойной работу педагога не признают. Ты говоришь, что он чувствует приступ зуда в шее, поворачивает голову и видит, что косметолог уже сорвала с себя бюстгальтер. Ты спокойным тоном заявляешь нам, что косметолог твердыми сосками трет шею склонившемуся над работой учителю физики! Столь небывалая ласка бросает все его тело в студеный мороз, а глаза – в жгучее пламя; плохо прожеванные свиные кишки клокочут в животе. Ты особо подчеркиваешь: у косметолога два пунцовых соска, таких выдающихся сосков ни у кого в округе не сыщешь. Когда речь заходит о сосках, мы замечаем, что глаза твои в затемненной железной клетке, словно два скитающихся светлячка, вспыхивают зелеными огоньками от свежего запаха гипса, заляпавшего твои кромешно-темные щеки, бросает в слезы. В руках рабочих гипс обращается в мелки, а в животе у тебя мелки вновь обращаются в гипс. Ты говоришь: