Первый человек - Камю Альбер - Страница 48

М. 19 лет. Ему было тридцать, и они тогда не знали друг друга. Он понимает, что невозможно вернуться в прошлое и в этом прошлом помешать любимому существу быть, совершать поступки, подвергаться чужим действиям; мы не владеем ничем из того, что выбираем. Потому что выбор должен был бы совершаться с первым криком при рождении, но каждый рождается в одиночку – связанный лишь с матерью. Нам принадлежит только неизбежное и надо к нему вернуться, и (см. предыдущую запись) покориться этому Но как все-таки грустно и как жаль!

Надо отступиться. Нет, научиться любить запятнанное.

В конце он просит у матери прощения. – За что? Ты всегда был хорошим сыном. – За все остальное, чего она не могла знать и даже вообразить [][203] и что только она одна могла простить (?)

Поскольку я все перетасовал, показать Джессику сначала немолодой и только потом юной.

Он берет в жены М., потому что она до него не знала мужчин и это привлекает его. По сути, он женится на ней из-за своих недостатков. Потом он научится любить женщин, которые уже принадлежали другим, – т. е. любить ужасный и неизбежный закон жизни.

Глава о войне 14-го года, из которой вышла наша эпоха. Глазами матери? Она не знает ни Франции, ни Европы, ни мира. Считает, что осколки снарядов – это такое отдельное оружие и т. д.

Вставить главы, где будет звучать голос матери. Описание тех же событий, но с помощью словарного запаса в 400 слов.

В сущности, я собираюсь рассказывать о тех, кого люблю. И только об этом. Глубокое счастье.

[204]Саддок:

1) – Но зачем тебе так жениться, Саддок?

– По-твоему, я должен жениться по французским правилам?

– По французским или по каким угодно! Но зачем подчиняться обычаю, который ты считаешь нелепым и жестоким[205]?

– Затем, что мой народ отождествляет себя с этим обычаем, больше у него ничего нет, он слился с ним, и отказаться от этой традиции значит отказаться от моего народа. Поэтому я войду завтра в спальню, раздену эту незнакомку и изнасилую ее под грохот стрельбы.

– Хорошо. А пока пойдем купаться.

2) – Hy, что?

– Они говорят, что сейчас нужно укреплять антифашистский фронт, что Франция и Россия должны защищаться вместе.

– А они не могут защищаться, установив у себя справедливость?

– Они говорят, что справедливость будет потом, что с этим надо подождать.

– Справедливость не может ждать, и ты это знаешь.

– Они говорят, что если вы не захотите ждать, то объективно сыграете на руку фашизму.

– И потому тюрьма – лучшее место для ваших бывших товарищей.

– Они говорят, что им очень жаль, но иначе сейчас невозможно.

– Они говорят, они говорят… А ты молчишь.

– Да, молчу.

Он посмотрел на него. Уже становилось жарко.

– Значит, ты меня предаешь?

Он не сказал: «нас предаешь», и был прав, потому что предательство затрагивает живую плоть, человека в единственном числе, и т. д.

– Нет. Я сегодня выхожу из партии…

3) – Вспомни 1936 год.

– Я занимаюсь терроризмом не на стороне коммунистов. А против Франции.

– Я француз. Она тоже.

– Знаю. Ничего не поделаешь.

– Значит, ты меня предаешь.

Глаза Саддока блестели каким-то горячечным блеском.

Если я в конце концов выберу хронологический порядок, то мадам Жак или доктор будут потомками первых колонистов Мондови.

Не будем жаловаться, говорит доктор, представьте себе на минуту, как наши прародители… и т. д.

4) – Отец Жака убит на Марне. Что осталось от этой безвестной жизни? Ничего, неосязаемое воспоминание – легкий пепел крыльев мотылька, сгоревшего в лесном пожаре.

Два алжирских национализма. Алжир между 39-м и 54-м годом (восстание). Что происходит с французскими ценностями в сознании алжирца, в сознании первого человека. Хроника двух поколений проливает свет на сегодняшнюю трагедию.

Летний лагерь в Милиане, утром и вечером в казарме сигналы рожка.

Любовь: ему хотелось, чтобы они не имели до него ни мужчин, ни прошлого. И единственной такой женщине, которую он нашел, он посвятил свою жизнь, но сам никогда не мог быть ей верен. В общем, он хотел, чтобы женщины были такими, каким он не был сам. А его собственная натура толкала его к иным женщинам, похожим на него, которых он любил и овладевал ими яростно и страстно.

Отрочество. Его жизненная сила, вера в жизнь. Но он харкает кровью. Неужели жизнь – это больница, смерть, одиночество, весь этот абсурд? Отсюда разбросанность. Но в глубине души: нет, нет, жизнь – это другое.

Озарение по дороге из Кана в Грас…

И он знал теперь, что, даже если в душе его вновь воцарится прежняя сушь, он вечно будет благодарен всем сердцем, всем своим существом за то, что ему однажды, быть может, только однажды, но все же дано было…

Начать последнюю часть такой картиной: слепой осел из года в год терпеливо ходит вокруг водокачки, вращая колесо, терпит побои, жестокий климат, солнце, мух, терпит и терпит, и благодаря этому нескончаемому круговому движению, с виду бесплодному, мучительному и однообразному, из-под земли непрерывно бьет струя воды…

1905. Война в Марокко Л.К.[206] А на другом конце Европы – Каляев.

Жизнь Л. К. Вся целиком подневольная, за исключением его воли быть и выстоять. Сиротский приют. Сельскохозяйственный рабочий, вынужденный жениться. Вся его жизнь складывается вопреки его воле – а потом война его убивает.

Он приходит к Гренье: «Такие люди, как я, должны повиноваться, я это понял. Они нуждаются в принудительном соблюдении неких правил. Религия, любовь и т. п. – это для меня невозможно. Поэтому я решил повиноваться вам». Что из этого получается (новелла).

В общем, он так и не знает, кто его отец. Но кто же он сам? 2-я часть.

Немое кино, он читает бабушке титры.

Нет, я вовсе не хороший сын: хороший сын тот, кто остается. А я скитался по свету, изменял ей ради честолюбия, славы, бесчисленных женщин.

– Но ты любил только ее?

– Ах! Я любил только ее?

Когда у могилы отца он чувствует, что ход времени нарушается, это и есть смещенное время книги.

Он человек излишеств: женщины и т. п. И вот [чрезмерность] в нем наказана. Отныне он знает.

Тревога, которую вызывают в Африке сумерки, когда ночь стремительно опускается на море, на высокие плато или на вздыбленные горы. Это священная тревога, трепет перед вечностью. Тот же самый, который некогда в Дельфах заставлял людей воздвигать храмы. Но в Африке храмы разрушены, есть лишь эта нестерпимая тяжесть на сердце. Как они умирают! Молча, отвернувшись от всего.

Они не любили в нем алжирца.

Его отношение к деньгам. Связанное отчасти с бедностью (он ничего не покупал себе), а с другой стороны – с гордостью: он никогда не торговался.