Современный зарубежный детектив-14.Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Хилл Сьюзен "Susan Hil" - Страница 158

Некто, кто украл Надин чемодан и забрал в качестве трофея медвежонка Тимми, а затем передал его Анук, как эстафетную палочку.

Некто, кто, вероятно, все еще находится на судне.

Некто, кто — если он так долго сохранял жизнь Анук, — возможно, все еще продолжает удерживать в плену ее мать. Мартин ничего не знал о мотивах этого человека и кто он такой.

Он знал только одно, что он его найдет.

Как пить дать.

Глава 26

Компьютер был здесь с самого начала.

Серебристый, маленький, ребристый. Ноутбук с мощным аккумулятором и американской клавиатурой.

Свечение экрана было первым, что увидела Наоми Ламар, когда восемь недель тому назад пришла в себя после беспамятства.

«Что было самым ужасным из того, что ты совершила в своей жизни?» — было написано на мониторе мелким черным шрифтом на белом фоне. Наоми прочла вопрос, и с ней случилась истерика; обливаясь слезами, она скрючилась на дне колодца.

«Колодец» — так она называла свою тюрьму, поскольку у нее были округлые стены, от которых воняло болотом, фекалиями, тиной и сточными водами. Не очень сильно, но едко. Эта вонь держалась в отвесных металлических стенках, как запах остывшего дыма держится в обоях квартиры заядлого курильщика.

Без посторонней помощи ей никогда не выбраться отсюда.

Она поняла это в ту же секунду, когда впервые открыла глаза, очнувшись на дне колодца.

Наоми увидела голые стены, ободранные и исцарапанные, словно до нее легионы пленников пытались ногтями уцепиться за них, тщетно пытаясь выбраться наверх.

Так как верх казался единственным выходом из этого круглого отсека без дверей с бетонной плитой в качестве пола, которую пересекала тонкая трещина. Эта щель настолько мала, что в нее нельзя просунуть даже мизинец. В эту щель можно было бы вставить лом, будь он у нее. На теле Наоми — ничего, кроме рваной пижамы. К счастью, в ее темнице было не очень холодно. Она предполагала, что какие-то генераторы или другие технические агрегаты обеспечивали ее тюрьму спертым, теплым воздухом. Она спала на изоляционном коврике, который занимал почти все помещение. Кроме того, здесь имелся полиэтиленовый пакет и серое пластмассовое ведро, которое каждые два дня опускалось вниз на тонкой веревке. Чтобы Наоми не надумала вскарабкаться вверх по этой веревке, она была смазана вазелином.

Ах да, у нее был еще компьютер.

В самом начале ее мучений — шесть недель тому назад, если можно было верить дате на мониторе, — она неправильно привязала веревку к ведру, и ее фекалии вылились ей на голову. Большая часть нечистот просочилась в щель. Но не все.

С помощью такой же системы ведер ее снабжали также продуктами, водой в пластиковых бутылках, плитками шоколада и готовыми блюдами, которые предназначались для разогревания в микроволновке и которые ей приходилось есть холодными.

В течение двух месяцев.

Без душа. Без музыки.

И без света, если не принимать во внимание слабое свечение монитора, которого было недостаточно, чтобы увидеть, куда исчезало пластмассовое ведро и кто — и с какой высоты — опускал его к ней вниз. Наряду с водой, едой и бумажными носовыми платками, которые она использовала в качестве прокладок во время своих месячных, через регулярные промежутки времени в ведро клали новый аккумулятор для ноутбука. Наоми расходовала совсем немного энергии.

У компьютера не было других программ, кроме простенького текстового редактора, в котором не содержалось никаких документов. Конечно, не было связи и с Интернетом. И разумеется, Наоми не могла изменять системные настройки. Даже яркость монитора, на котором постоянно мерцал только этот один-единственный вопрос:

«Что было самым ужасным из того, что ты совершила в своей жизни?»

В первые дни своей вынужденной изоляции, сходя с ума из-за беспокойства о судьбе дочери, Наоми действительно размышляла о своих прегрешениях. Пыталась вспомнить, какое из них было достаточно тяжким, чтобы в качестве кары за него оправдать все те ужасные муки, которые она переживала с тех пор, как ночью выбежала в одной пижаме из своей каюты в поисках дочери. Анук оставила ей коротенькую записку, положив ее в ногах их кровати.

«Мне очень жаль, мамочка».

На белом листке бумаги не было больше ничего, кроме этой поспешно нацарапанной фразы, никакого объяснения. Без подписи. Только: «Мне очень жаль, мамочка». С учетом того, что уже было полтретьего ночи, а Анук не спала, как обычно, рядом с ней, для матери не могло быть более пугающего сообщения.

Наоми нашла бы эту записку только на следующее утро, если бы ее не разбудило разбушевавшееся море. И в этом колодце она всегда четко ощущала, когда на море было сильное волнение, вследствие чего она знала, что все еще находится на корабле, а не была выгружена где-нибудь в одном из контейнеров.

Наоми не понимала, что с ней произошло. Как она попала сюда.

И почему.

После записки в ногах ее кровати последним воспоминанием о прежней жизни была приоткрытая дверь в их коридоре на девятой палубе, наискосок напротив ее собственной каюты. Ей показалось, что за этой дверью плачет Анук. Наоми постучала, позвала дочь по имени. Просунула голову в дверь.

После этого… темнота.

С этого момента ее воспоминания были такими же мрачными, как дыра, в которой она сидела сейчас на корточках.

«Что было самым ужасным из того, что ты совершила в своей жизни?»

Она не собиралась отвечать пауку, похитившему ее. В ее представлении вверху, на краю колодца сидел не человек, а жирный, покрытый ядовитыми волосками паук-птицеед, который обслуживал ведро.

«Где моя дочь?» — набрала она на клавиатуре встречный вопрос. Наоми захлопнула ноутбук, положила его в полиэтиленовый пакет (она быстро поняла, для чего был предназначен этот пакет, ведь ведро опорожнялось не каждый день!) и дернула за веревку.

Ответ пришел через полчаса:

«Она жива и находится в безопасности».

Наоми захотела получить доказательство этого. Фотографию, голосовое сообщение, хоть что-нибудь. Однако паук не собирался делать ей такое одолжение, в ответ на это Наоми отправила наверх ноутбук со словами:

«Да пошел ты на…»

В качестве наказания она в течение двадцати четырех часов не получала ни глотка воды. Только после того как она, чуть не сойдя с ума от жажды, начала пить свою мочу, ей спустили вниз одну бутылку воды. С тех пор она больше ни разу не отважилась оскорбить паука.

И для этого система ведер функционировала наилучшим образом: чтобы приучить ее к дисциплине. Чтобы наказать ее.

Второе наказание, более страшное из этих двух, от последствий которого она, по всей видимости, скоро умрет, было приведено в исполнение гораздо позже. Это произошло из-за ее первого признания.

«Что было самым ужасным из того, что ты совершила в своей жизни?»

В течение семи недель она не отвечала на этот вопрос паука. Будучи умной — ведь как-никак она преподавала биологию в элитном университете, — она выдвигала гипотезы, оценивала альтернативы действий, анализировала решения. Но не писала опрометчиво в ответ.

Нет, только не я. Ничего.

Наоми покачала головой вперед и назад и принялась расчесывать шею. И то и другое она делала уже машинально.

Постепенно у нее начали выпадать волосы, они оставались у нее на пальцах, когда она проводила рукой по своей шевелюре, и Наоми была даже рада, что у нее в колодце не было зеркала. Так она не могла видеть и червей, которые извивались у нее под кожей.

Проклятье, я была вынуждена съесть тот рис.

Девять дней тому назад. В противном случае она умерла бы с голоду.

До этого целую неделю ведро опускалось только с пустыми мисками. На каждой из них фломастером был написан один и тот же приказ:

«Ответь на вопрос!»

Но она не хотела этого. Она просто не могла.

«Что будет со мной, если я признаюсь?» — решилась она наконец спросить паука.