На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Лейкин Николай Александрович - Страница 12

К Флегонту подошла мать и шепнула ему:

– И сестры Феклы Сергевны до сих пор нет. Что бы это значило? Уж не обиделась ли она? Хорошо ли ты звал, голубчик, тетку-то?

– О, что мне тетка! Провались она! Чванится, так и не надо! – раздражительно прошептал Флегонт. – А вот что Елены Парамоновны нет, так это уха! Совсем уха.

Но тетка Фекла стояла уж у дверей, вся занесенная снегом, и отряхивалась на рогоже.

– Метель поднялась, да какая! Так и метет. Насилу добрела к вам, – говорила она. – Ну, здравствуйте! Здравствуй, сестра… Здравствуй, Флега!

– Здравствуйте, здравствуйте. Извините… целоваться уж не могу. Видите, я занят, я с подносом… и чай у меня, – сказал Флегонт, отвернулся и пошел к столу, где сидели гости.

– Не хочешь с теткой целоваться? Ну, не надо. Бог с тобой… Мы что! Мы люди бедные… А вот авось сейчас богатую гостью примешь с веселием да радостью и миловать начнешь… – бормотала тетка Фекла. – Иди встречай.

– Кого? – встрепенулся Флегонт.

– Размазова дочка, Елена Парамоновна, вслед за мной плетется. С фонарем идет. Работница впереди и фонарь несет.

Флегонт засуетился, сунул пустой поднос на колени к дяде Наркису и опрометью выбежал из избы.

XIV

Дочь деревенского тысячника и богатея Парамона Вавиловича Размазова, вдова Елена Парамоновна Хлястина, входила в избу Подпругиных точь-в-точь так же, как выходят обыкновенно на сцену королевы в постановочных пьесах. Прежде всего показался Флегонт, распахнувший дверь и остановившийся около двери с жестяной лампочкой в руках. Затем показалась рябая работница Размазовых, Федосья, закутанная в байковый платок и с фонарем в руке. Федосья тоже остановилась около двери и стала светить фонарем в сени. Наконец в дверях показалась и сама Елена Парамоновна, а за ней работник Размазовых в полушубке и с блюдом в руках, прикрытым полотенцем. Флегонт стоял в дверях и говорил:

– Легонечко, Елена Парамоновна… Тише… Осторожнее… Тут у нас порог. Не споткнитесь.

Вдова Елена Парамоновна была в лисьей ротонде, крытой гранатовым бархатом, и в куньей шапочке, покрытой пуховым платком. Когда она вошла в избу, все гости поднялись с лавок, а девушки, сидевшие в соседней комнате, гурьбой высыпали из нее. Нил Селедкин тотчас же подскочил к ней и с ловкостью московского полового снял с нее лисью ротонду. Очутившись в светло-зеленом с кружевной отделкой шелковом платке, вдова приподняла юбку и выставила вперед ногу. Работница Федосья тотчас же поставила на пол фонарь и стала снимать с ее ног глубокие калоши. Когда операция эта была кончена, вдова отряхнула платье, поклонилась и сказала:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, Елена Парамоновна, матушка, здравствуйте… – заговорили все гости хором.

Вдова обернулась к работнику, указала на блюдо и проговорила Флегонту:

– А вот это от меня и от папеньки вам поросеночка отварного на закуску. Поросенок что сливки… Сами выпоили.

– Маменька! Принимайте блюдо! Что же вы стоите?! – крикнул Флегонт, засуетился около вдовы и заговорил: – Пожалуйте, Елена Парамоновна, вот сюда на лавочку, под образа, за стол.

Он подвел ее к столу и несказанно удивился, что самое почетное место под образами занято уже его теткой Феклой Сергеевной.

– Тетенька! Посторонитесь! Куда ж вы залезли? Вы свой человек! Пустите на ваше место Елену Парамоновну.

Вдова в это время подавала всем гостям руку и произносила: «Здрасти».

– Да не надо, не надо мне того места. Не пойду я, – заговорила она. – Я даже не люблю на лавках сидеть. Дайте мне стулик, и я сяду вот с этой стороны стола.

Во мгновение ока Нил Селедкин слетал в соседнюю комнату, где было три буковых стула, и принес один из них. Флегонт усадил вдову на стул, сделал тетке Фекле гримасу с кивком головы и тихо произнес себе под нос:

– Эх, ворона!

Вдова обмяла на себе руками платье, облизнула губы и проговорила:

– Погода на дворе просто ужасти. Снег так и крутит. Ужасти, что снегу навалило.

– Завтра Павла Исповедника. На Павла Исповедника снег, так примета есть, что вся зима снежная будет, – откликнулся отец Флегонта Никифор Иванович, погладив бороду. – А это для озимых хорошо.

– Травы также будут хорошие, – прибавил дядя Наркис и крякнул.

– Елена Парамоновна, вам чайку сначала или закусить прежде прикажете? – суетился около вдовы Флегонт. – Маменька, ставьте на стол поросенка-то! – махнул он матери.

– Нет, я прежде чаю… Только, пожалуйста, с лимоном, – отвечала вдова.

– В один момент-с! Маменька! Чаю! Пожалуйста, поскорее.

Но вместо матери Флегонта чай уж подносил ей на подносе Нил Селедкин. Рядом с чашкой чая лежал нарезанный лимон на блюдечке.

– С приятством кушать… – произнес Селедкин, когда вдова взяла чашку и положила в нее кусок лимона.

– Мерси вам… – отвечала она.

– А с вареньицем внакладку? – предложил Флегонт. – Прикажете?

– Приелось варенье-то уже… Мерси… Лучше я кисленького…

Она начала пить чай, прихлебывая с ложечки.

Окружавшие ее гости молчали. Наконец староста выпалил:

– Папашенька ваш, Парамон Вавилыч, здоров ли?

– Мерси. Нога у него что-то… Всегда к погоде… Так прилег он на лежанку топленую, когда я уходила. Приказал вам кланяться, – кивнула вдова Флегонту.

– А мамашенька? Как ее здоровье? – осведомился мелочной лавочник.

– Ну, та уж совсем сырая женщина. Вот надо будет послать к ней Федосью, а то лампадку некому будет на ночь затеплить. Федосья! Ты уходи! – обратилась она к работнице, все еще стоявшей около дверей. Оставь фонарь и иди.

– Дозвольте, матушка-хозяюшка, еще чуточку посмотреть на гостей, – стала просить работница. – Я самую малость.

– Уходи, уходи. Маменьке надо на ночь ноги спиртом натирать. А обратно меня кавалеры проводят с фонарем. Надеюсь, вы, господа?.. – обратилась она к Флегонту и Селедкину.

– С превеликим удовольствием, Елена Парамоновна! – откликнулись те оба.

Мало-помалу, однако, старостиха и лавочница оживились и полезли к Елене Парамоновне смотреть ее браслетку, надетую на руке.

– Хорошенькая браслеточка на вас… – проговорила лавочница.

– Покойный муж подарил, когда у меня девочка родилась, – отвечала вдова.

– А бляшечка-то эта открывается? – задала вопрос старостиха.

– Это медальон. Там мой портрет, когда я была в девушках. Иди, иди, Федосья! – сказала вдова опять работнице.

– Гостинчика бы мне, хозяюшка…

– Вот, вот тебе, и уходи с Богом! – сказал Флегонт, взял кусок сладкого пирога и два пряника и передал работнице.

Та поблагодарила и удалилась.

– А что ж вы музыку-то? – напомнила она Флегонту.

– Ах да… – встрепенулся тот. – Елена Парамоновна прислала давеча для услаждения гостей музыку, и вот я сейчас заведу органчик.

Он отправился в соседнюю комнату, и оттуда через несколько минут раздались тихие звуки органчика, наигрывавшего «Стрелочка».

– Вот так фунт! – восторженно воскликнул лавочник. – Погромче бы немножко, так совсем как в трактире. Чудесно… Очень чудесно!..

– И как громко и явственно нажаривает! – прибавил староста и стал подпевать:

Но старосте уж стала подтягивать одна из девушек:

– Девушки! Да что ж вы! Ведь знаем эту песню, так давайте вместе!.. – воскликнула она, обращаясь к подругам.

И девушки подхватили хором: