Брак по расчету, или Истинных не выбирают (СИ) - Иконникова Ольга - Страница 7

— Чего стоишь? — шикнула бабушка. — Заходи в дом. Всех соседей переполошишь.

Я переступила через порог и словно попала в детство. Дом внутри был прежним — таким, каким я помнила его. Обитые дешевым ситцем стены, сплетенная из лозы мебель, кресло-качалка у окна. Стопка старых книг на комоде, большие пяльца у стены.

Но когда глаза привыкли к полумраку, сердце пронзила острая жалость. Здесь на всём стояла печать увядания и разрухи. Дом нуждался в ремонте, а мебель — в замене. И заправленная в пяльцы некогда белоснежная ткань давно покрылась пылью и пожелтела.

Мы прошли на кухню, и бабушка поставила на плиту пузатый медный чайник. Когда я последний раз была здесь, вся кухонная утварь была начищена до блеска, теперь же на ней застыла зеленоватая пленка — патина.

— Мне сказали, что ты умерла, — я шмыгнула носом и потянулась за платком.

— Достань из серванта хлеб и варенье, — велела бабушка. Мои слова она предпочла оставить без комментариев.

Я послушно достала хлеб и глиняный горшочек с земляничным вареньем. Хлеб был мягким, пшеничным, с какими-то травами, и я вспомнила, как в детстве каждое утро бегала за ним в булочную месье Трюваля, что находилась на противоположном конце улицы Зеленщиков.

— А мама? — спохватилась я. — Мама знает, что ты жива?

— А чего бы ей не знать? — откликнулась бабушка.

— Но как же так? — всё это не укладывалось у меня в голове. — Отец говорил, у тебя случился сердечный приступ. А мама плакала.

Бабушка заварила травяной чай, нарезала хлеб, достала из ледника масло.

— Кто кому надобен, тот тому и памятен. Князь и княгиня Деламар — птицы слишком высокого полета, чтобы помнить о какой-то сумасшедшей старухе.

— И мама ни разу не приезжала к тебе с тех пор?

— Ну, отчего же? Однажды приезжала. Деньги привозила — целый кошель.

— Ты не взяла, — догадалась я.

Бабушка хмыкнула:

— На что мне они?

Я обвела взглядом темные стены кухни, и она сразу поняла, о чём я думала.

— Что, небогато житье? А мне и так ладно.

В детстве, когда я проводила тут целые месяцы, у домика бабушки всё время толпился народ. Она была известна на всё герцогство, а то и на всю Верландию, и чтобы сделать ей заказ на вышивку, люди приезжали издалека. И в обмен на расшитые ею рушники и скатерти привозили кто деньги, кто продукты, кто нужные в хозяйстве ткани.

Бабушка подслеповато прищурилась, и я поняла, почему теперь у нее не было заказчиков. И она, снова будто прочитав мои мысли, кивнула:

— Слепой курице — всё пшеница. Но-но, не куксись! Вышивать я, и правда, не могу, но в остальном себя обихаживаю. Да что мы всё обо мне да обо мне? Ты-то как тут оказалась? И почему одна? Неужто до сих пор не замужем? Я полагала, ты давно уже какая-нибудь герцогиня, а то и принцесса.

О титулах она говорила безо всякого придыхания, скорее с насмешкой. А вот мне о них совсем не хотелось говорить. Особенно сейчас.

— Я погощу у тебя недельку-другую, хорошо? Как думаешь, если я вышью что-нибудь, это можно будет продать?

У меня были с собой деньги, но это были деньги отца, и я знала, что бабушка откажется их принять.

— А отец знает, что ты здесь? — бабушка нахмурилась.

Я не стала врать и покачала головой. Но даже если бы князь Деламар лично приехал, чтобы увезти меня домой, я нашла бы, что ему сказать. Отец панически боялся скандалов, и если бы я пригрозила, что расскажу о бабушке докучливым газетчикам, он позволил бы мне здесь остаться — разумеется, инкогнито.

Напившись чаю, мы вернулись в гостиную. Я подошла к пяльцам, провела рукой по тонкой ткани, на которой были всего несколько стежков.

— Ты разве не разучилась вышивать? — с сомнением спросила бабушка.

О нет, я часто практиковалась! И хотя матушка полагала, что благородная барышня должна вышивать не крестиком (такое подходит только девицам из народа), а исключительно гладью, мои пальцы помнили всё, чему их научили в детстве.

— Красная нить — для оберега от измен. Зеленая — для финансового благополучия. Фиолетовая — для успехов в учебе. Так?

Бабушка кивнула, и на бледных губах ее промелькнула улыбка.

— Спать тут, на диване, будешь. Из твоей прежней комнаты пыль неделю выметать нужно. Да ты на ту кроватку уже и не поместишься.

Я поцеловала ее в морщинистую щеку и побежала к мосту, чтобы заплатить вознице и предупредить его, что я не поеду в Аньер. А потом не поленилась и прогулялась до конца улицы Зеленщиков.

Булочная месье Трюваля была на прежнем месте, и за большим прилавком стоял сам хозяин. Я поприветствовала его, но он, конечно, меня не узнал, и мне пришлось назвать себя. Он долго разглядывал меня, а потом прослезился.

— Ну, надо же — мадемуазель Диана! А ведь я знал тебя совсем малышкой! В какую же красавицу ты превратилась!

Я купила свежего хлеба, мягких, пахнущих ванилью круассанов и горячий (только из печи!) пирог с мясом и домашним сыром. Гулять так гулять! Месье Трюваль упаковал всё в большой бумажный пакет, и когда я уже выходила из булочной, сказал:

— Мадам Фонтане читала нам твои письма, и мы всё гадали, когда же ты сама приедешь сюда.

Я закусила губу, чтобы сдержать слёзы. И долго бродила по улицам, прежде чем вернулась в бабушкин дом.

Я никогда не писала ей писем. Я была уверена, что мне было уже некому писать. А она нуждалась во мне — моя старенькая бабушка, всегда старавшаяся казаться сильной и независимой.

Интересно, догадывались ли соседи, что эти письма она писала себе сама? И при мысли о том, что догадывались и за ее спиной посмеивались над ней, мое сердце сжалось. В этот момент я ненавидела князя Деламар.

Глава 10. Эвелин

Ей пришлось ограничиться фруктами. Раз уж сам высокородный дракон брал их руками, то так же могла поступить и она сама, не нарушив никакого столового этикета. Правда, даже в этом она себя сдержала. В одном светском журнале она читала, что незамужние аристократки должны в присутствии малознакомых людей есть как птички. Именно так она и позавтракала.

— Надеюсь, ваша светлость, вы простите меня, — обратился к ней Арлан Кавайон, когда она промокнула губы салфеткой, — если я оставлю вас на несколько часов? Задолго до того, как я узнал о вашем приезде, я условился о присутствии на одном мероприятии, и отменить всё теперь было бы не очень удобно.

— О, ваша светлость, разумеется! — Эви постаралась скрыть свою радость.

Почему-то именно Арлан и пугал ее в этом доме больше всех, и она предпочла бы признаться во всём тогда, когда он уедет. Герцогиня и ее дочь наверняка сумеют понять ее лучше.

— Прошу прощения, что нарушил ваше уединение!

Незнакомый мужской голос раздался прямо за ее спиной, и Эвелин подпрыгнула от неожиданности.

— Ну, что ты, Тео, никакого беспокойства! — Кавайон указал кому-то на свободный стул. — Знакомьтесь — подруга моей сестры княжна Диана Деламар. А это — мой старый друг граф Теодор Реверди.

Эвелин посмотрела на гостя и едва сдержала восторженный вздох. Этот граф словно сошел со страницы книги ее романтических грёз. Она неплохо рисовала и в юности часто изображала на листах бумаги мужчину своей мечты. Он был как раз таким — длинные, до плеч волнистые волосы медного цвета, голубые, с прищуром глаза, атлетичная фигура, которую отнюдь не скрывал, а только подчеркивал дорогой костюм.

Повзрослев, она поняла, что ее фантазии — не более, чем отголоски прочитанных романов о любви, и увлеклась Реми, который ничуть не был похож на нарисованный ею образ. Но теперь, когда объект ее девичьих мечтаний вдруг появился прямо перед ней, она впервые подумала о том, что, возможно, история, в которую она вляпалась, не так уж и плоха.

Конечно, Арлан Кавайон был ничуть не менее красив, но у него была классическая красота, от которой веяло холодом как от статуи в музее. А вот его сиятельство был совсем другим.

— О, а мы с ее светлостью уже знакомы, — Реверди широко улыбнулся и посмотрел на нее в упор. — Я имел честь быть представленным княжне, когда приезжал в Деламар на отдых.