Петербург на границе цивилизаций - Тюрин Александр Владимирович "Trund" - Страница 52

Основными районами нового поселения были Воронежская, Харьковская, Тамбовская, Саратовская, Оренбургская, Астраханская губернии и Северный Кавказ. С 1845 г. пошел поток переселенцев в западную Сибирь. В подавляющем большинстве случаев места для водворения были выбраны удачно, и поселки переселенцев вскоре достигли устойчивого благополучия. Киселевские переселения, которые не сопровождались «разорением переселенцев и безплодным исканием новых мест», будут вспоминаться с ностальгией после реформ 1860-х гг. — тогда попечение Министерства госимуществ над миграцией крестьян было снято.

Усилиями ведомства Киселева средний размер индивидуального надела государственного крестьянина был доведен до 5,5 дес.[121]

В Новороссии были созданы образцовые фермы травосеяния, луговодства, виноделия, шелководства, овцеводства — для ознакомления переселенцев с новыми технологиями.[122]

Сельским обществам было передано почти 3 млн. дес. леса, происходил и бесплатный отпуск казенной древесины на нужды крестьян — на 2–3 млн. руб. каждый год.

Была организована выдача пособий и ссуд нуждающимся семьям. В целях обеспечения хозяйств дешевым кредитом создано более тысячи сельских кредитных товариществ и сберегательных касс. Введено страхование от огня — пожары тогда являлись страшным бичом сельских деревянных построек. Министерство госимуществ построило для крестьянских нужд 600 кирпичных заводов. С его участием для крестьян было построено 97,5 тыс. кирпичных домов и домов на кирпичном фундаменте.

Если в 1838 в сельских обществах насчитывалось 60 школ с 1800 учащимися, то через 16 лет школ уже было 2550. В них училось 110 тыс. детей, в том числе 18,5 тыс. девочек.

Учреждение сословно-податной категории торгующих крестьян коснулось в первую очередь государственных крестьян. Торгующие крестьяне 1 и 2 разрядов допускались к оптовому торгу, могли совершать биржевые торговые сделки.

Менялось к лучшему и положение удельных крестьян. Подушный сбор для них был заменен на поземельный, в целом налоговое бремя снизилось вдвое. С 1836 г. удельным крестьянам было разрешено приобретать землю в полную собственность. Для них учреждались сельские удельные банки с низким ссудным процентом, производилось страхование недвижимости, закупались семена высокоурожайных культур.

С начала 1840-х гг. у крестьян этой категории исчезли недоимки. Увеличение их благосостояния проявилось в быстром росте на их землях числа крестьянских заводов, фабрик, сбытовых артелей.

В 1841 г. для удельных крестьян был учрежден пенсионный капитал, в 1853 капитал для выдачи пособий обедневшим семьям.[123]

Уход крепостного права

Именно Николай изменил сложившийся частно-правовой характер крепостничества, существенно ограничив личную зависимость крестьянина от землевладельца, которая сложилась в послепетровскую эпоху дворяновластия в подражание порядкам, существовавшим в центральной Европе и Речи Посполитой.

Западные пропагандисты во времена Николая I дудели во все трубы о «русском рабстве», забывая о том, что крепостничество в Европе было более долгим и ничуть не менее тяжелым, чем в России, умалчивая о том, что европейский пролетарий, вкалывающий по 15–16 часов на хозяина – а иначе бич и виселица, положенные бродягам, – был вовсе не свободнее и не сытее крепостного русского крестьянина. Как широко использовался принудительный труд в колониях европейских держав — вообще оставалось у де-кюстинов за скобками. Забывали они и о колоссальном использовании в «цивилизованных государствах» детского труда. Работные дома, где принудительно трудились малолетние, были самыми настоящими фабриками смерти. За несколько лет там вымирало до 80 % трудового контингента.

А русский крепостной крестьянин, в том числе посессионный (прикрепленный к фабрике), непременно имел собственное жилье и индивидуальный земельный надел. Крестьянин был законодательно защищен от голода, а посессионный работник и от чрезмерной эксплуатации.

И даже у профессионального русофоба де Кюстина прорывается: «Деревни производят на меня впечатления достатка и даже некоторой зажиточности».

Основатель географической школы в социологии и знаток горного дела Фредерик Ле-Пле, который производил поиски каменноугольных залежей в России, оставил мнения о состоянии крепостных крестьян, сильно отличающиеся от предвзятых суждений де Кюстина. «Мои первые впечатления, при виде крепостного состояния, — читаем у него, — противоречили моим предвзятым мыслям, и потому я долго не доверял самому себе… Изобилие самородных произведений давало достаточные средства к существованию. Как и в Испании, взаимная короткость отношений соединяла помещика с крестьянами. С этого первого своего путешествия я заметил, что главная сила России заключалась во взаимной зависимости помещика и крестьян…»

Ле-Пле встретился во время своей экспедиции с императором.

«Уже в то время рассуждали об освобождении крестьян. Его Величеству угодно было спросить мое мнение об этом вопросе. Тогда я еще слишком мало знал Россию, чтобы высказаться, и я отвечал в таких выражениях, что Императору угодно было пригласить меня приехать вновь, чтобы осмотреть Север России и Сибирь и продолжать изучение городских поселений и пастушеских племен, только что мною посещенных на берегах Черного и Каспийского морей. Я приезжал в Россию в 1844 и 1853 гг. По приказанию Императора, ген. Чевкин, начальник штаба Горного Корпуса, приставил ко мне капитанов Переца и Влангали; при их содействии я изучил городские поселения и пастушеские племена, живущие по сю и по ту сторону Уральских гор. Я не скрывал того от Императора, что освобождение (эмансипация), которое правительство хотело совершить по своему почину, казалось мне преждевременным; события, затем последовавшие, быть может, оправдали это мнение».[124]

С самого начала своего правления Николай занимался вопросом отмены крепостного права. Для его рассмотрения было создано несколько специальных комитетов.

Не тиранические наклонности императора, а условия, в которых находилось русское сельское хозяйство, препятствовали решительным мерам по освобождения крепостного крестьянства.

Николай Павлович прекрасно понимал то, что не доходило до разного сорта обличителей: крепостное право в значительной степени уходило корнем в природные особенности русского земледелия, вынужденного при малой производительности обеспечивать потребности государства, и, в первую очередь, оборонные. Прикрепление рабочей силы на селе было ответом на внешнее давление.

Низкий уровень накоплений капитала в городском хозяйстве и торговой сфере (что, во многом, было определено географическими факторами) способствовал консервации крепостных отношений. Долгое время городское хозяйство не пыталось вытянуть рабочую силу из сельскохозяйственного сектора, а экстенсивное сельское хозяйство спокойно усваивало весь прирост рабочей силы.

К примеру, такой «фактор интенсивности», как увеличение глубины вспашки, требовал сложных пахотных орудий и мощного тяглового скота. Необходимых для этого накоплений не было как у крестьян, так и у основной массы помещиков. Но и крупные землевладельцы не ставили на кон свое благополучие и не рисковали вкладывать деньги в интенсивные методы хозяйствования. Капиталоемкий урожай легко мог быть погублен, при коротком сельскохозяйственном периоде, заморозками или засухой, а породистый скот убит эпизоотией. Почти все, что было реально сделано в области внедрения новых сельскохозяйственных культур (картофеля, кукурузы), относилось к области правительственных усилий.

С XVIII в. огромную роль в отягощении крепостного права, выведении его из сферы государственных потребностей, играли эгоистические интересы дворянства — класса полноправных граждан, полностью господствующего в военной, экономической, бюрократической, политической сферах.