Зиэль - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 34

— Хозяюшка, а нет ли у тебя в припасе кокушника?

— Чего? Настойки, что ли ча? Кокушника-то не держим, даже и не видывали никогда, хотя я слыхивала о таком. А «Уголёк» есть. От покойного-то мужа разрешение осталось, надолго куплено. Мы такой настой на яблоках творим, что… Сперва на яблоках, потом слабых винных демонов от сильных огнем отделяем: ослабевших-то да отставших в канаву, а прытких да сильных в почетные палаты зовем, а потом на толченом древесном угле выстаиваем, получается напиток «Уголек». Потому как уголь-то с него всю муть вытягивает, одна винная сласть остается — куда там кокушнику! Прикажете подать, господин Зиэль?

О как! О, эта наивность окраин — я уже не сиятельный, а просто господин Зиэль! И такое обращение не от грубости или неуважения, нет, это потому, что в дальнем восточном приграничье свои обычаи и нравы, более прямые, нежели на густонаселенном западе. Раз она взялась меня так звать — стало быть, понравился я ей, доверие вызвал. А что я в черную рубашку одет — здесь этого лишний раз не испугаются, ибо тут всякое видали, поживешь подольше на рубежах — устанешь бояться каждую грозу. Не трепещет, но показывает расположение. Не обману, коли так, обычно я жалую простецов, которые мне доверяют. Говорят, тяга отблагодарить неожиданное чужое доверие — чисто человеческое выворотное свойство, особо присущее прожженным обманщикам и дурильщикам рода людского… Естественно, когда у махухриков этих все благополучно и нет нужды в деньгах — как у меня сейчас.

— Плесни «Угольку», с удовольствием отведаю. Крепок ли?

— От большого кубка сам Чимборо под стол свалится, господин Зиэль!

— Тогда мне кубок-четверток от оного, вон — тот. А на всякий случай — ну, мало ли — меня отнести в лучшие покои, до утра… А тебе за труды и хлопоты, нынешние и грядущие — вот, возьми. Думаю, двое-трое суток здесь погостить.

Как глянула тетка на столбик из пяти золотых червонцев, так с ней припадок медвежьей болезни чуть не приключился: стоит, рот разинув, а брюхо под фартуком так и бурчит на десять голосов.

— А… я… а сдачу-то…

— Ты вот что, хозяюшка, ты поди проветрись, да озаботься глоточком «уголька» для усталого странника, да шугани стряпуху к вертелу поближе, не то мой кабанчик вот-вот подгорит… Живо, толстушка, или тебя давно кнутом не потчевали!?

Опомнилась трактирщица моя, пришла в сознание от веселых слов:

— И ваша-то правда, как помер мой-то, так и не кому гонять, кнутами-то! А с пьяных-то глаз бывало!.. Бегу, бегу!..

"Ваша-то, мой-то, большого-то" — угу: «токает» тетка не по-здешнему.

— Стой. Не из Вороньих ли земель будешь?

И опять изумление — вот-вот челюсть отпадет! Перестарался я в умениях да в щедрости — сейчас за бога примет.

— Д-да… А… а… как вы…

— Говор у тебя южный, особый, мы же почти земляки, я из соседнего удела, вот по говору и признал. Кокушнику мне, кляча!!! Отставить… «угольку», то есть! Шевелись же!

Понеслась моя трактирщица стремглав, едва ли не вприпрыжку! Начало положено: будет ей теперь о чем рассказывать родичам да соседкам, надолго хватит… Хотя… как надолго… За сутки дальнейшего существования этого мира я могу смело поручиться, за двое — монетку надо подкидывать, угадывать, а на трое суток вперед — будущее даже для меня известно только в виде предположений. Предсказывать я умею хорошо, лучше всех жрецов в мире, но не потому что мне боги докладывают — им я как раз не шибко верю, а потому, что я неплохо умею читать и понимать следы, которые будущее оставило в прошлом и настоящем. За трое суток — не вижу будущего, ибо следов мало и все размытые. Свою четверть Морева я надеюсь лично извести — огнем, мечом, упорством и веселым нравом, а остальные три четверти — сами, сами, сами, дорогие людишки. Надо будет вознестись над миром всеведением своим и пронаблюдать — как там в остальных пределах идет подготовка к светопреставлению? На западе, на севере, у маркизов Короны? Имею право — мне же любопытно.

— О-о… Хвалилась ты громко, дорогая хозяюшка… как тебя?

— Кавотя, сиятельный господин Зиэль. Люди Пышкой кличут.

— Просто господин Зиэль. Метко они тебя кличут, дорогая Кавотя. Так вот: хорош твой «уголек», спору нет, а я и покрепче настойку пивал, тот же и «кокушник». Поэтому — живо плесни еще один такой кубочек, а потом покажешь мне оба стойла: мое и Горошка, вернее, в порядке очередности, Горошково, а потом мое. А потом уже за кабанчика. Стой. Девки — имеются ли?

Кавотя Пышка потупилась в смущении:

— Чего нет — того нет, господин Зиэль, мы-то хотя и темные люди, столичных лосков не ведаем, а такого-то бесстыдства у нас в заводе нет, вы уж простите ради всех богов.

— Жаль, но, может, оно и к лучшему. Праведником у вас погощу. Ты что рот разинула? Он — пуст! — Я перевернул кубок вверх дном и показал трактирщице. — Всё уже выдохлось, что в «угольке» и было, а она — вон она — стоит, руки в боки!!!

Выпил я и второй кубок, распробовал — нет, соврал я Пышке: «уголек» против «кокушника» не слабее и на вкус не хуже, даже тонкий яблочный аромат чувствуется…

Конюшня и Горошковы хоромы в ней мне понравились: чистота, свежесть, овес отборный… В отличие от гостевых трактирных спален: заходим в одну — а там шмыг из под кровати мимо ног в нору!

— Это что еще за нечисти тут хороводы водят? Никак, щура?

— Да что это вы нас так обижаете-то, сиятельный господин Зиэль? Откуда тут может взяться щура — обычная крыса, либо гхор амбарный. Мы у себя за порядком следим! Шам… жрец каждый месяц все до последнего прутика проверяет!

Никак трактирщица Пышка не может ко мне приноровиться, приспособиться: выпил столько, а на ногах держусь, разговариваю четко, рассуждаю здраво — вот и сбивается на сиятельного господина, думает, небось, что все это — мотовство и способность к пьянству — признаки высокого происхождения, и что я переодетый герцог.

— Дальше, дальше идем! Гхор… Сказала бы — тургун, я бы поверил, на дырку глядючи.

Вторая комната была безнадежно, под потолок, забита всякой хозяйственной утварью, поэтому мы ее миновали и вошли в третью, последнюю.

— И никаких запоров, засовов изнутри?