Фолкнер - Шелли Мэри Уолстонкрафт - Страница 30

Именно эти качества, вероятно, вынудили ее принять предложение мистера Невилла. Этого хотел ее отец, и она повиновалась. Он был отставным лейтенантом флота; сэр Бойвилл повысил его до капитана первого ранга, а всякий флотский офицер будет бесконечно благодарен за такое назначение. Ему дали корабль; он ушел в плавание и погиб в сражении всего через несколько месяцев после свадьбы дочери, в свой последний час счастливый тем, что умер командиром военного судна. Его дочь тоже ощутила последствия отцовского повышения, но для нее они были менее благоприятными. Поначалу она любила и ценила мужа. Тогда он был другим человеком, очень привлекательным, а хорошее воспитание придавало ему лоск. Он пользовался популярностью из-за живости в общении, которую часто принимают за остроумие, однако обусловленной скорее легкостью нрава, чем искрой подлинного ума. Сам он любил ее до самозабвения. Неистовая горячность и сейчас является чертой его характера, и хотя эгоизм бросал зловещую тень даже на такое чувство, он все же обожал жену, и некоторое время она не замечала его истинной сущности. Ее бесхитростные и нежные ласки вызывали у него улыбку, и он склонялся рабом у ее ног или заключал ее в объятия с искренним и неприкрытым пылом. Любовь — чувство чуждое ему и преходящее — украшала даже столь темную натуру.

Но брак вскоре изменил сэра Бойвилла к худшему. Близость раскрыла неприятные черты его характера. Он был человеком тщеславным и себялюбивым; оба качества делали его чрезвычайно требовательным, а первое порождало неуемную ревность. Алитея была бесхитростна и никогда не вызывала подозрений; ревность Бойвилла подпитывалась разницей в их возрасте и темпераменте. Ей было девятнадцать лет, она цвела юной красотой, ее душа расцветала первой весной, и в силу своей невинности молодая женщина даже не догадывалась о сомнениях супруга; она была слишком добра и слишком счастлива и не думала, что может чем-то его обидеть. Он же знал жизнь и тысячу раз видел, как женщины обманывают мужчин и держат их за дураков. Он не верил, что в мире есть женщины, подобные Алитее, способные лишь на непогрешимую и непоколебимую честность. Ему казалось, что все считают его старым мужем при молодой жене; он боялся, что она поймет, что могла бы заключить гораздо более счастливый брак; желал, чтобы она полностью ему принадлежала, и потому даже улыбку постороннему расценивал как предательство и нарушение своих абсолютных прав. Поначалу она не замечала его дурных качеств. Тысячу раз он хмурился в ответ на ее веселость; тысячу раз впадал в дурное настроение и резко упрекал ее за приветливость к окружающим, пока она не обнаружила эгоистичную и презренную природу его страсти. Пока не поняла, что угодить ему возможно, лишь пренебрегая всеми своими достоинствами, всеми увлечениями, и навек отказавшись от них; что ей придется отречься от желания распространять вокруг себя радость и уложить себя, средоточие самой щедрой и бесхитростной доброты, в подобие прокрустова ложа, обрубая поочередно все, что не вместится, пока не останется нечто покалеченное и полуживое, что будет напоминать бездушного и скупого деспота, чьи мысли и чувства занимало исключительно его лилипутское «я». Нет никаких сомнений в том, что в конце концов она сделала это открытие, хотя никогда никому не говорила о своем разочаровании и не жаловалась на тиранию, от которой страдала. Она стала внимательно следить за собой, чтобы не вызвать его недовольство, осторожничала в присутствии посторонних и подстраивала свое поведение под его требования, показывая, что боится его, но скрывая, что перестала его уважать. В ее характере появилась дотоле несвойственная ей сдержанность, которая, однако, естественным образом проистекала из ее нежелания кого-либо обидеть и непоколебимой принципиальности. Если бы она и стала обсуждать недостатки мужа, то только с ним самим, но она была неспособна оказать на него воздействие, а ссоры и конфликты были противны ее природе. Подобное молчаливое повиновение тирании супруга противоречило ее природной искренности, однако она пошла на такую жертву, потому что считала, что в этом заключается ее долг, и, кроме молчания, подобающего обиженным, никто никогда ничего от нее не слышал.

Вне всяких сомнений, она видела недостатки мужа. Его эгоизм ограничивал ее щедрую натуру; его пресыщенность охлаждала ее энтузиазм; его ревность, присваивающая себе все ее чувства, не позволяла ей сопереживать окружающим. Она напоминала несчастную птицу, чьи мощные крылья рвались в небеса, но бились с обеих сторон о прутья проволочной клетки. И все же она считала, что человек не должен пытаться сам построить свою судьбу, а должен лишь хорошо играть свою роль, куда бы ни завело его Провидение. Впервые в жизни она погрузилась в серьезные и печальные размышления и придумала систему, которая позволила бы проявиться ее природному великодушию, но не вызвала бы подозрений узколобого и эгоистичного мужа и успокоила бы его страхи.

Чтобы осуществить свой план, она предложила ему навсегда поселиться в их поместье на севере Англии, оставить лондонское общество и превратиться в деревенских жителей. Она не сомневалась, что там — вдали от суеты и шума большого города, к которому ее чувствительный и пылкий ум оказался совершенно не приспособлен, во всем слушаясь мужчину, который некогда хотел, чтобы она блистала, но теперь негодовал, что все ею восхищаются, — занимаясь благотворительностью, творя добро и собрав вокруг себя тесный круг новых друзей, против общения с которыми муж не станет возражать, она сможет быть разумно счастлива. Сэр Бойвилл согласился с кажущейся неохотой, но на самом деле был в восторге. Ему принадлежало чудесное поместье в Южном Камберленде. Здесь, среди простодушных крестьян, где у нее было достаточно возможностей для приятного времяпровождения, она вела жизнь, которую стоило бы назвать вполне благополучной, если бы не требовательность, эгоизм и ограниченный ум сэра Бойвилла, лишавший ее самого ценного дара — симпатии и дружбы спутника ее жизни.

И все же она была довольна. Она отличалась мягким податливым нравом и не воспринимала всякое неприятное обстоятельство как неудачу или личную обиду: ее жизненная философия внушала ей, что бедам следует противостоять с оптимизмом. Ее щедрое сердце сжималось от боли при столкновении со скупой натурой мужа, но у нее появился объект любви, которому Алитея пылко отдавала всю себя. Она обратила поток своей привязанности с мужа на сына. Джерард был для нее всем: ее надеждой, радостью, кумиром; он отвечал на ее любовь с лаской, свойственной немногим детям. Его чувствительность проявилась рано, и мать, пожалуй, слишком ей потворствовала. Ей хотелось иметь друга, и, учитывая необыкновенную нежность его натуры и редкую смышленость, искушение было слишком сильно. Мистер Невилл крайне не одобрял ее чрезмерную материнскую заботу и предвещал, что такая сильная привязанность мальчика к матери добром не кончится, но его вмешательство ни к чему не привело: мать не могла измениться, а ребенок, державший ее сторону, даже тогда смотрел на отца с горделивым негодованием, возмущаясь, что тот осмелился встать между ним и матерью.

Миссис Невилл считала мальчика ангелом, посланным ей в утешение. Она никого к нему не допускала, заменила ему и товарищей по играм, и учителей. Утром, открывая глаза, он первым делом видел лицо матери; вечером она укладывала его спать; случись ему пораниться, она в панике кидалась к нему; случись ей нежно укорить его, его детские капризы тут же прекращались. Он не отходил от нее ни на шаг; в силу своей юности она охотно разделяла его занятия; любовь в ее сердце переливалась через край, а он, хоть и был еще ребенком, и боготворил мать, и старался оберегать.

Мистер Невилл гневался и часто упрекал ее, что она слишком баловала мальчика, но постепенно обнаружил в этом и некоторые преимущества. Джерард был его сыном и наследником; логично, что любовь, которой жена окружала его, Невилла, частично перепадала и ему. Он также уважал супругу за отсутствие у нее легкомысленного тщеславия: она была счастлива заниматься ребенком и жить вдали от Лондона, выполняя положенные ей по статусу обязанности, хотя лишь он один мог здесь созерцать ее достоинства. Он убедил себя, что она, должно быть, очень к нему привязана, раз смирилась со своего рода ссылкой; отсутствием интереса к светской жизни она завоевала его доверие — его, который прежде никогда не верил женщинам и их не уважал. Он начал чаще идти на уступки и даже решил время от времени выказывать ей одобрение.