Слуга Государев. Тетралогия (СИ) - Старый Денис - Страница 164

В дверь вошла Анна.

– Что‑то быстро ты справилась! – удивился я.

– Токмо до матушки я и не добралась. Гости до тебя прибыли, – растерянно сказала Аннушка.

– Не томи! Кто тебя так напугал? – подобрался я, встал с лавки.

– Отец Иннокентий, подручный патриарха, тебя спрашивает, – всё ещё удивлённым голосом сказала моя будущая жена.

И было чему удивиться.

– Здесь оставайся! – сказал я и решительно направился на выход.

Глава 4

Москва

11 сентября 1682 года

Иннокентий стоял на пороге моего отчего дома и ловил на себе максимальное количество, в соответствии с числом проживающих здесь людей, крайне негативных взглядов. Пусть с патриархом матушка запрещала мне ссориться, но было видно, что человека, которого все знают, как порученца владыки, готовы прямо сейчас голыми руками рвать.

И это было даже приятно. Мама, как бы она не старалась продавить свою повестку, готова была, как та тигрица, защищать своих котят. И не важно, что котятки выросли и уже сами нарастили и прочные клыки и острые когти.

– Не ласково встречают тебя, Иннокентий, – констатировал я, усмехаясь.

Собравшиеся в целом были в курсе произошедшего, Анна успела рассказать, а люди в усадьбе обсудить. Даже стрельцы моего сопровождения нахмурились и были готовы действовать. Десятник даже направил разъезд, чтобы прошерстили соседние улицы на предмет бойцов. Сперва и не верилось в то, что подручный Иоакима пришел один. Да еще и тайком, за полночь, как вор какой. Правда инкогнито провалилось.

Иннокентий держался смело, уверенно, и мне было даже очень интересно, зачем он ко мне пожаловал. Было предположение, что не просто угрожать или же требовать полной покорности перед патриархом. Начал играть собственную партию?

– Мне говорить с тобой потребно, Егор Иванович, – строго и надменно сказал священник.

Хотя, вроде бы и прихода у Иннокентия нет, и не видел я ни одной службы, которую бы он проводил. Так что, скорее, это был чиновник в рясе, чем духовник.

– Пойдем, поговорим, – сказал я и указал рукой направление к своей комнате.

Эмоции требовали от меня более решительных действий в отношении Иннокентия. В какой‑то момент я даже порывался взять плётку и отхлестать его прямо здесь, во дворе усадьбы, на глазах у людей. Удерживало лишь то, что не только на меня гнев патриарший упадёт, но и на всю мою семью, которая не факт, что сможет отбиться.

Все же без моего статуса Стрельчины еще не величина. Поэтому, в том числе, матушка и спешит женить брата Степана, да выдать замуж Марфу. Нужно заручаться поддержкой новых родственников, пока Стрельчины еще в почете. Так думает матушка, видимо, не веря до конца, что мой статус вполне устойчивый.

Иннокентий шел с высокоподнятым подбородком. Был бы он нерясе священника, а в польском платье, вот такой надменный вид более всего подходил бы. Нахватался в Литве повадок шляхетских.

Ну или это был вид человека, который хотел бы сразу говорить с позиции силы. Так что поговорим. А уже после, по результату разговора, можно будет думать – или плетьми отхлестать гостя, или же пирогами да пряниками угостить.

– Ну, с чем пожаловал? – спросил я, когда мы зашли в мою комнату, и я закрыл дверь на засов.

Я указал рукой на лавку. Неподалёку от гостя присел и сам.

– Зело гневается владыка на тебя, – говорил Иннокентий, изучающим взглядом следя за моей реакцией.

Я же и бровью не повёл. Ну гневается, и что? Но я понимал, что переговорщик прежде всего анализирует мое отношение на новость. Нет, пиетета перед патриархом не имею.

– Смотрю я, ты церкви даже не боишься. Не думаешь, что патриарх тебя отлучит? – удивленно спрашивал Иннокентий.

Эта угроза была серьёзной. Если подобное произойдёт, то насколько бы прогрессивными силами ни были все бояре, что сейчас имеют власть, сколько бы не истерил и не желал вернуть меня государь Пётр Алексеевич, всё едино: я лишился бы как минимум должности наставника царя.

Нельзя, чтобы православного государя обучал нехристь или еретик. И в этом мне даже не поможет ни Матвеев, ни Ромодановский, ни кто‑либо другой. Напротив, они тут же покажут себя верными прихожанами и всячески, даже на всякий случай, открестятся от меня. Ведь пока еще не стоят между нами ни деньги, ни серьезные договоренности, которые нельзя было бы нарушать.

– Это то самое злое, что может сделать мне патриарх, – спокойным голосом согласился я. – Но, нет… Не боюсь. Теперь, так и точно. Нечего посягать на мою жену, моих людей.

Зачем же отрицать очевидное. Но и нельзя прогибаться и показывать, что меня это очень сильно волнует.

– А не еретик ли ты, случаем? – спросил Иннокентий.

– Ты бы этот вопрос задал себе перед зеркалом, – усмехнулся я.

Мой гость было дело встрепенулся, захотел сказать что‑то эмоциональное, но взял себя в руки.

– Я православный и служу православному патриарху, – сказал он.

У меня не было конкретных данных, что Иннокентий мог быть униатом или даже временно принимать католицизм. Однако ситуацию с образованием православных священников в Речи Посполитой я знал достаточно, чтобы предполагать.

Конечно, можно было бы выучиться в одной из православных братских школ, которые есть и в Киеве, и в Чернигове. Но даже этого образования недостаточно для того, чтобы после стать на некоторое время преподавателем в Киево‑Могилянской коллегии.

Священникам‑православным, чтобы получить более‑менее образование, необходимо было объявлять себя униатами, чтобы поступать в разные учебные заведения Речи Посполитой. А говорить о том, что Иннокентий не образован, нельзя. Напротив, очень даже. И мог бы, по моему мнению, возглавить, например, духовную кафедру в университете, когда таковой будет.

И это было удивительным, что патриарх Иоаким, будучи таким яростным борцом со всем проявлением латинянского, держит человека, которого можно было бы предположить, как минимум, в однократном предательстве веры. Видимо, у нашего Владыки не весь разум поглощён неистовым желанием искоренить старообрядчество и латинянство. Есть в его голове какое‑то рациональное зерно, раз держит столь беспринципного исполнителя, которым, несомненно, является Иннокентий.

– Ты мне скажи, отче, с чего так резко начал действия свои патриарх? Не от того ли, что бумаги у него оказались? – я решил переводить разговор уже в более предметное русло. – Ты же их и взял. Ну некому более.

Иначе сейчас польются взаимные обвинения, мы рассоримся, я выгоню Иннокентия из дома. И тогда не пойму, чего же он вообще хотел.

– Вот, – священник достал из своей небольшой сумочки маленькую книженцию. – Владыка в знак примирения шлёт тебе сей молитвенник подорожный. Полистай его, да почитай. Молитвы там собраны самые угодные Господу Богу.

Иннокентий передал мне книжечку, которая помещалась в ладони. Можно было сказать, что это произведение искусства: кожаный, четыре разных цветов камня приторочены к обложке. По центру был втиснут в кожу и обшит серебряный крестик.

И что‑то было неладно в том, что мне передают. Кто пошёл на примирение? Патриарх? Да если он действительно сжёг те самые письма, один из дубликатов их, то будет считать, что теперь я для него лишь только раб, букашка, которую он, государь и патриарх, может раздавить одной левой. А когда подобное соотношение сил – на примирение не идут.

– Что от меня хочет патриарх? – напрямую спросил я.

– А ты не хочешь спросить, чего я от тебя желаю заполучить? – удивил меня вопросом Иннокентий.

– А у тебя есть воля супротив Патриарха? – продолжил я обмениваться вопросами.

Вот тут Иннокентий промолчал, чем ещё больше меня удивил. Логично было, если бы он сейчас сказал, что воли супротив патриарха не имеет. А если промолчал, то демонстрирует мне, что я не так уж и с врагом разговариваю, возможно, даже с союзником.