В объятиях воздуха. Гимнастка - Туманова Юлия - Страница 48

— Мам, да потом, — попыталась остановить ее Веточка, но напрасно.

А потом они долго и весело обедали, Веточка, совершая забеги в ванную и обратно, демонстрировала родительские подарки — платья и кофточки, — настраивала новый радиоприемник. На мгновение у нее мелькнула мысль, что родители просто-напросто покупают ее хорошее отношение к ним, надеясь таким образом помириться. Но потом ей стало все равно. Ведь неважно, какой способ используют люди для примирения, главное — их стремление к этому. Веточка по себе знала, как трудно сделать первый шаг, чтобы забыть ссору и обиды, а родителям, наверное, было еще тяжелее, чем ей. Но все-таки они решились и сидят теперь у нее на кухне, счастливые и разгоряченные, рассказывают свои нехитрые новости, но главным образом расспрашивают ее.

— От гонорара-то отложила что-нибудь? — поинтересовался отец, прихлебывая чай.

— Да, я же собираюсь в институт поступать, на платное отделение. Там педагоги, говорят, лучше, да и вообще, это сейчас надежнее.

— Верно, — согласился он, — мы с матерью читали, что ты учиться хочешь…

Вета внезапно ощутила, как к щекам прихлынула кровь. Ей стало нестерпимо стыдно за то, что родители узнавали о ее делах из газет. Как тяжело, наверное, им было слышать о дочери только из чужих уст или читать о ней статьи, подчас несправедливые и насмешливые. Вета не могла сейчас понять, как допустила такое, и, представив себя на месте родителей, ужаснулась.

Мама, словно почувствовав ее раскаяние, положила ей на плечо горячую ладонь. И успокаивающе улыбнулась.

— Ничего, Веточка, ничего. Теперь-то ведь мы будем вместе, да? Ты прости нас…

— Это вы меня простите, мам, пап, — хлюпнула носом, будто первоклашка, — я такая дура!

Александр Ильич неожиданно расхохотался.

— Вот, а ты говорила, — обратился он к жене, — что это журналисты придумали, опорочили бедную девочку. Видишь, сама признается, дура, мол, и все.

Он продолжал смеяться, а Веточка непонимающе глядела на мать, ожидая объяснений. Выяснилось, что первую статью, ту самую, предательскую статью с материалом Тобольского, родители тоже читали. Строчки, где Вета называет себя дурой и плаксой, вызвали у них тогда неподдельное возмущение и недоверие. А сейчас родители вспомнили их, а Веточка — самого журналиста. Этого негодяя и предателя с голубыми глазами ангела.

— Значит, вы эту гадость читали? Мы в Москве из-за нее чуть с Кирой не поссорились, да и вообще нервы мне этот журналюга здорово попортил.

— Да он нам рассказывал, — беспечно отреагировал Александр Ильич.

— Саша! — Мать Веточки округлила глаза и одновременно сдвинула брови. — Он же просил…

— Кто? — крикнула Веточка, стараясь заглушить тишину, внезапно обрушившуюся на нее. — Кто?!

Родители переглянулись.

— Он что, приходил к вам, этот Тобольский? Вынюхивал, да? Расспрашивал?

— Доченька, ты успокойся, успокойся только, — уговаривала Ираида Петровна, — это не он приходил, совсем не он. Просто приезжал твой хороший знакомый из Москвы, очень симпатичный молодой человек. Алексей Забродин его зовут, он рассказывал, что вы в поезде познакомились.

— А что он еще рассказывал? — стараясь не сорваться, спросила Вета чужим каким-то голосом.

— Да ты сядь, дочка, — попросил Александр Ильич, — чего ты так всполошилась?

Рассказать бы им! Наивные люди, это ж надо — симпатичный молодой человек! Да он же дьявол во плоти!!!

— Ну, он говорил, что ты очень переживала из-за неудачи в Париже, — продолжала мать, — как раз эта статья вышла, в общем, все разом навалилось. Говорит, что уговорил тебя в Москве на время остаться, чтобы, мол, поддержать, приободрить. Ты осталась, а потом вы поругались. Дочка, может, зря поругались-то? Парень уж больно серьезный и тебя любит, сразу видно…

— Мама! — Веточка вздохнула, подбирая слова. — Мама, извини, но я закурю.

Родители снова обеспокоенно переглянулись, но оба кивнули.

— Конечно, мы понимаем, ты тоже переживаешь из-за этой ссоры. Но ведь можно все исправить.

— Вы не понимаете! — заорала она, но, опомнившись, сбавила тон, ругаться с родителями, когда увидела их после давней разлуки, вовсе не входило в ее планы. — Я не ссорилась с ним. Потому что невозможно поссориться с человеком, который тебе никто. С чужим человеком.

— Как это? — Лицо Александра Ильича вытянулось. — Ты что, не знакома с Алексеем? Он все наврал? Зачем?

— Погоди, па, не все сразу. Вы расскажите, что он вас еще спрашивал?

Мама пожала плечами:

— Да он, считай, вообще не спрашивал ни о чем. Сам только и говорил. Все о тебе, да о тебе, будто очень переживаешь и хочешь с нами помириться, только никак не решишься. Мы тогда с папой прямо извелись…

Вета ошеломленно молчала, не в силах поверить в услышанное. Может, это был вовсе не Алексей? Но кто тогда?

— Как он выглядит, мам?

— Высокий. Голубоглазый такой, весь с иголочки.

И в глазах черти, добавила про себя Вета.

— Раз уж так получилось, ты все ей расскажи, Ирочка, — обратился к жене Александр Ильич.

— Но ведь он просил, — замялась та, — нехорошо это — человека выдавать.

— Мама, пожалуйста, — взмолилась Веточка.

Ираида Петровна еще некоторое время помолчала, теребя кофточку.

— В общем-то, ничего особенного, просто он очень не хотел, чтобы ты узнала. Боялся, что обозлишься вконец, он ведь и так всякую надежду потерял с тобой помириться. Словом, он нам признался, что человека убил.

— Что? — Вета побледнела, чувствуя, что вот-вот грохнется в обморок.

— Ну не совсем убил, покалечил, — забормотала мать, обняв ее за плечи, — ты только не переживай.

— Так убил или покалечил?

— Ну чего ты ее пугаешь? — заворчал папа. — Морду начистил он этому журналисту, и все. Правильно сделал, между прочим.

— Но он же сказал, что этого человека больше нет, — заспорила Ираида Петровна, — это как понимать?

— Вы можете толком объяснить, а? — Вета попыталась взять себя в руки, но с каждой новой репликой родителей все больше нервничала. — Кому он морду начистил? Кого больше нет?

— Ну, этого Тобольского, который тебя так в газете обхаял. Алексей проговорился, что этого человека больше нет и что в этом виноват только он.

Вета решительно ничего не понимала. Было ясно одно: она полюбила человека, который не устает ее поражать.

Оставшись одна (несмотря на уговоры родителей, она все-таки не поехала к ним ночевать), Веточка долго размышляла. Но никакие раздумья не помогли ей понять, зачем Алексей приезжал в ее город, встречался с ее родителями, вмешивался в ее жизнь. К тому же она ужасно разозлилась, что он не зашел к ней самой. Неужели до такой степени не хочет ее видеть? Неужели презирает оттого, что ему легко и просто удалось выманить из нее нужную информацию? Или все-таки ему стало стыдно? Она проворочалась без сна до рассвета, так и не найдя ответа ни на один вопрос. Спросить можно было только у самого Алексея, и Веточка с большим удовольствием сделала бы это, но не могла. Чтобы найти его, пришлось бы, пожалуй, объявлять федеральный розыск. Что она знала о нем? Зелено-голубые глаза, насмешливо-ласковые губы. Красиво управляется с ножом и вилкой. Щеголь и франт. Бабник и благородный рыцарь. Она видела его в минуты раздражения и гнева, когда ввалилась пьяная в номер и попыталась заорать. Она видела его, когда он дурачился и талантливо изображал недотепу. Она видела его молчаливым и задумчивым. Решительным. Загадочным. Простым, как сибирский валенок. А теперь вряд ли она еще увидит его.

Утром Веточке позвонил Руденко. Его жена собиралась на недельку к родственникам мужа в деревню, и он предложил гимнастке поехать вместе с ней.

— Развеешься, воздухом чистым подышишь, — уговаривал Борис Аркадьевич, — там сейчас здорово.

— Ну да, здорово, — недоверчиво протянула Вета, — снега еще по колено, а на дорогах слякоть и грязь.

У нее было ворчливое настроение, а вообще-то деревенскую жизнь она любила. Раньше родители много лет подряд снимали один и тот же домик в поселке и жили там целое лето. Вета приезжала на выходные, после тяжелой недели тренировок. Потом аренда подорожала и домик накрылся медным тазом.