Корсет - Перселл Лора - Страница 20

– Она, безусловно, интересует меня, Дэвид. Но я не ожидала, что эта девочка будет настолько… не в себе.

Легкая улыбка трогает губы Дэвида.

– Не ожидала? Дотти, сделать то, что совершила она, мог только сумасшедший человек.

– Я не учла этого. Возможно, ты и прав. Но я уже изучала форму черепов женщин-убийц. Миссис Смит, миссис Рэн… Прочитав твои бумаги, я надеялась, что получу возможность изучить форму черепа человека очень… порочного. Человека на ранней стадии развития порока.

– Ну… я скорее рад, что эта девочка все же не оказалась такой.

– А я вот не рада совсем! Представляешь, как было бы здорово, если бы нам удалось создать некую классификацию особенностей строения черепа человека, явно свидетельствующих о его предрасположенности к тем или иным преступлениям. Ведь эти особенности можно было бы выявлять в раннем возрасте! Сколько горя удалось бы предотвратить! И насколько облегчить работу полиции!

Он некоторое время молчит, обдумывая мои слова, и в наступившей тишине до меня долетают звуки падающих капель.

– Ты же знаешь, Дотти, я не приверженец натурфилософии. Мне не нравится идея о том, что особенности характера человека предопределены формой его черепа. Ведь это означает отсутствие свободы выбора. – Дэвид прокашливается. – Скажи, а какая же она, по-твоему, эта Рут Баттэрхэм? Она что, действительно сумасшедшая?

Сумасшедшая? Нет, не совсем…

– Знаешь, она скорее просто безнадежно невежественна, – медленно говорю я. – Представляешь, уверяет меня, что убила свою сестру, наслав на нее «удушающего ангела»!

Дэвид вздрагивает:

– Это что, дифтерия, что ли?

– Да-да! Весьма распространенная детская болезнь. К сожалению, она очень опасна. Резкий отек глотки – и младенец задыхается. Так вот, представь себе: когда сестренке стало совсем плохо, они позвали соседку, и та сказала, что всему виной «удушающий ангел». Ты же знаешь, что в народе эту болезнь называют именно так. Ну а эта дурочка всерьез полагает, что она – и она действительно верит в это! – призвала этого ангела к своей сестре, чтобы тот убил ее!

Я вижу, что Дэвиду стоит огромных усилий не рассмеяться.

– О господи! И как же она его призвала? Неким магическим заклинанием?

– Нет! При помощи иглы и нитки! Она вышила ангелочка на одеяльце малышки!

Дэвид больше не может сдерживаться, и на его лице появляется снисходительная улыбка:

– О боже! Похоже, ее придется перевести в психиатрическую лечебницу.

– Если меня не увезут туда раньше, Дэвид! На этой неделе я чуть не лишилась рассудка, заказывая все эти цветочки и салфеточки в тон. Папа задумал прием в честь моего дня рождения…

По поджатым губам Дэвида я вижу, что он обиделся.

– О, милый, не надо так! Ты же понимаешь, мне это не в радость, ну ни капельки – ведь там не будет тебя!

– Ну, ты вряд ли была бы рада видеть меня у себя в гостиной… Среди всех этих расфранченных представителей высшего общества… Я выглядел бы нелепо, – тихо говорит он.

– Нелепо? Да нет же, наоборот! Скорее они выглядели бы нелепо рядом с тобой, с этими их глупыми бабочками и шелковыми платочками. Если бы ты появился там, то этим бы показал, что все их наряды – мишура, пустая трата времени и денег. Ты же знаешь, я ненавижу светские приемы и всегда ищу повод отвертеться от их посещения. Но тут…

С наигранно виноватым видом я склоняю голову набок. Конечно, ему не может нравиться эта картина: я в шикарном платье, окруженная не менее шикарно одетыми молодыми джентльменами, эдакими марионетками, которых за ниточки будет дергать в этот вечер мой отец. Да меня и саму она не очень-то прельщала, и меньше всего – этот хваленый сэр Томас Бигглсуэйд. Мне почему-то кажется, что в этот раз будет очень трудно отвадить очередного жениха, которого хочет навязать мне отец.

– И все же, Дотти, разве тебе не хочется просто повеселиться?

– Если честно, я, может, и повеселилась бы немного, но перспектива присутствия там одной дамы не оставляет и шанса на радость и веселье. Меня трясет от одного ее имени! А я вынуждена была пригласить ее по настоянию отца…

– Миссис Пирс? – спрашивает Дэвид с сочувствием в голосе… Если бы не присутствие Тильды, он бы в знак поддержки обнял меня.

– Я ничего не могла поделать. Папа не оставил мне выбора.

– Ох, моя бедная Дотти!

Дэвид приостанавливается и поглаживает рукой огромный лист пальмы.

– А почему бы тебе не…

Я тоже останавливаюсь рядом с Дэвидом и смотрю ему прямо в глаза.

– Почему бы тебе не начать свою жизнь? – продолжает он. – Ты была хозяйкой в этом доме столько лет, тебе будет трудно уживаться с другой женщиной. Даже если твой отец остановил бы выбор на самой достойной.

– Да, Дэвид, похоже, ты прав…

– Ну и пусть! Пусть он женится на ком хочет! Удачи ему! А когда они хватятся тебя, мы будем уже далеко, в нашем маленьком уютном домике. И бог с ними, с деньгами. Мы не пропадем!

Наивная, чистая душа! Как бы я хотела быть хоть немного такой, как он! Я не сомневаюсь, что он смог бы это сделать: все забыть и простить, начать с чистого листа. Но одна мысль о том, что в нашем с отцом доме, в котором долгое время хозяйкой была моя милая мамочка, воцарится эта жуткая особа… Одна мысль об этом рождает во мне столько черных и нехристианских чувств, что они смогли бы отравить нашу жизнь, где бы мы ни были.

– Если честно, мой дорогой, я думаю, что он добивается именно этого: чтобы я вышла замуж и покинула наш дом, и тогда его любовница наконец сможет занять мое место.

Между пальмами мелькает Тильда, и от меня не ускользает ее очередной колкий взгляд.

– А если у них будут дети, то я не смогу получить дом в наследство.

– И что? Как это может повлиять на нашу жизнь?

– Не сильно, я думаю. Но моя мама там, на небесах, вряд ли будет рада такому повороту событий…

В густой листве медленно поднимается облачко пара. Воображение тут же подсказывает, что это дух моей мамы, мятущийся, не знающий покоя и никогда не покидающий меня.

– Это прежде всего ее дом, понимаешь? Папино состояние – это в основном ее деньги. И ты только представь, что все это достанется ужасной миссис Пирс и ее детям!

– Твоей маме больше всего хотелось бы только одного: чтобы ты была счастлива, Дотти!

Я смотрю на его честное молодое лицо, на котором из-за жары выступили мелкие капельки пота. Да, в этих вопросах он никогда не сможет понять меня до конца. У него череп такой правильной формы, без единого изъяна… Достойнейший человек. А у меня же на черепе…

– Я думаю, твоя мама спросила бы тебя то же, что и я вот уже столько раз спрашивал: чего ты медлишь? Чего именно ждешь?

Я пытаюсь подобрать нужные слова для ответа, но не могу. Если честно, я жду какого-то чуда. Жду, что найдется способ выйти замуж за того, кого я люблю, не услышав при этом, как за моей спиной навсегда захлопнутся двери родного дома. Я хочу стать женой Дэвида, не перестав быть дочерью моей матери. Ну не может мир быть таким жестоким, чтобы ставить меня перед выбором: или любовь, или то, что принадлежит мне по праву.

– Ты прав, время идет… – медленно говорю я. – Мне стоит назначить дату…

В это мгновение перед нами появляется Тильда. Щеки ее горят, но явно не от смущения. Она вся красная, как помидор.

– Прошу прощения, мисс, но нам лучше поспешить домой.

12. Рут

Наш дом стал похож на усыпальницу: плотные занавески задернуты, ни один лучик света не проникает в комнаты; все часы остановлены и показывают время последнего хриплого вздоха Наоми. Плакать я больше не могу. Нет ни сил, ни слез. Порой мне кажется, что сердце мое вообще перестало биться.

Ночью меня продолжают мучить кошмары. В них уже не потоки крови, сопровождавшие момент рождения Наоми, а ее мучительная агония. Я вижу ее маленькое личико, белое, как мел. Иногда оно как две капли воды похоже на мое. А иногда я вижу свою руку, плотно сжимающую ее шею. В такие моменты я плачу во сне и молю, чтобы кто-то остановил меня. Но никто не подходит ко мне, чтобы успокоить и приласкать, сказав, что это всего лишь дурной сон. Убитые горем, родители не отходят от тельца бедной Наоми. Они оставили меня одну с пустой колыбелькой в комнате. Меня крепко обнимал только мой корсет. Казалось, он врос в мое тело.