Воин-Врач VI (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 52

Стоислав положил ладони мне на плечи. Стало неожиданно тяжело, да так, будто не сухие старческие руки легли на них, а две балки двутавровых. Длинных. А за спинами нашими зазвучали голоса. Выводя странный непонятный речитатив, чем-то похожий на ту песню, что пел-рыдал возле белых скал Арконы сошедший на берег Эдвин Дикий, язычник с далёкого острова. А потом я, кажется, начал понимать слова.

Голоса сочетались, переплетались, накладывались друг на друга, усиливая какие-то отдельные слова и фразы. Заговорил и сам Великий Волхв. Он не пел, а именно проговаривал отчётливо малую часть, некоторые слова. Которых ни я, ни Всеслав совершенно точно никогда не слышали и не знали. Но понимали. Среди них были «честь», «сила», «правда» и «видеть». Хотя перевод был очень приблизительным. Как если впервые выпавший снег назвать просто белым. А боль при мигрени или почечной колике просто сильной. Смысл примерно ясен, но лишь примерно. А в деталях и подробностях, как мы с князем прекрасно знали, могло крыться очень многое.

«Смотри, чтобы нести благо во имя чести и правды, во славу Великих» — внезапно сложился смысл фразы в голове. И слово «смотри» будто пульсировало, жгло. И я посмотрел. И увидел.

Мальчишка не шевелился. По щекам его текли слёзы, но мать с отцом, с тем, кого он привык звать батькой, велели слушаться стариков и того высокого дядьку с серо-зелёными глазами, что сейчас меняли цвет. И он слушался. Не шевелился. Только всхлипывал тихонько от страха. И мне стало его вдруг так жалко, как никого и никогда до этого. Хотя нет, с сыновьями было так. Когда старший умирал от пневмонии. Года три ему было. Лида, заведующая инфекционным отделением, тогда дала ему сульфаметоксазол. И у него начался анафилактический шок. Или когда у младшего развился остеомиелит, острый, который даже я пропустил, не разглядев сразу, упустив время и чуть не упустив сына. У них были точно такие же глаза. Им было очень страшно. Но они мне верили.

— Спи, Заслав, — хрипло сказал я, вспоминая, как делал великий князь, пользуясь своим гипнозом. И провёл ладонью перед лицом мальчика. Рука была тяжёлая, как рельс. Веки его опустились рывком, только что не хлопнув, как крышка погреба.

— Легче, Всеслав. В тебе сейчас не только твоя сила, — проговорил за спиной слепой старик. Напряжённо, будто лодью на волоке тянул. Один.

Я кивнул, приложил правую ладонь на сустав крепко спавшего сидя мальчишки… И обмер.

Я видел бесчисленное множество рентгеновских снимков. Видел снимки УЗИ, начиная от самых первых, отвратительного качества. Протоколы и снимки МРТ и КТ, до самых последних, ультрасовременных, где было видно вообще всё, в мельчайших деталях и подробностях. Сейчас было похоже. Только лучше.

Перед глазами были вертлужная впадина и головка бедренной кости. По их расположению было ясно, что это задневерхний подвывих бедра. Его ещё подвздошным называют в литературе и пособиях. Только выглядел он не так, будто случился несколько лет назад, а словно произошёл только что. Видимо, в момент удара древком копья мальчик как раз поднял ножку для следующего шага, а сделать его уже не успел, сбитый ударом. Не было видно ни разрушения сустава, ни атрофии мышц. Наверное, то, что дети всегда были шустрыми и энергичными, помогло. Да, он берёг ногу при ходьбе, но критичного нарушения в мускулах я не заметил, хотя смотрел очень внимательно. Это совсем не походило на привычную клиническую картину хронического вывиха или дисплазии. То, что ладонь «видела» всё лучше, чем самые современные аппараты моего прошлого будущего, почему-то не смущало. И как именно это работало — не интересовало вовсе. Работает — не мешай. Я знал, как поставить его на ноги, на обе, твёрдо и уверенно. И насчёт «знал», и насчёт «на́ ноги».

— Гнат, — голос был сдавленным и каким-то вибрирующим. Говорить было тоже тяжело. Рысь возник рядом мгновенно. — Смотри, придержать его нужно. Крепко, но так, чтоб не поломать. Шевелиться он не должен вовсе.

Друг кивнул отрывисто. В глазах его что-то очень настораживало, но думать об этом было совершенно некогда. Мало ли, когда откажет этот сканер в ладони? Сейчас замолчат дедушки — и я ослепну. Нет, памяти, и моя, и встревоженная Всеславова, наверняка сохранили «снимки» навечно, но упускать такую возможность было бы глупо и обидно.

Заслава положил на лавку, головой к матери, которая искусала губы в кровь, ногами к Энгелю, который, кажется, не падал в обморок только потому, что просто забыл. Ногу мальчишки свесил с лавки. Сидение на удачу было высоким, до пола ступня не доставала. И нога прямо на глазах стала выпрямляться. Странно, обычно мышцы даже при общем наркозе расслабляются минут через пятнадцать-двадцать, а не вот так, сразу. Хотя это совсем не единственная странность за сегодня, одной больше, одной меньше…

Показав Гнату, как именно и где нужно было фиксировать мальчика, я согнул его ногу в бедре и колене. Основанием левой ладони упёрся в подколенную ямку, а правой рукой чуть повернул голень. И даже не «глядя ладонью» увидел, как подходит головка кости ко впадине и входит в неё со щелчком. От которого подскочили мать и отец Заслава. А Рысь только икнул, но не сдвинулся ни на миллиметр. Проведя над суставом рукой, проверил: да, всё было в порядке. Дело было за малым — найти где-нибудь поблизости шину Белера, чтоб вытянуть ногу и исключить возможность того, что подвижный мальчонка случайно испортит мне всю работу, а себе походку. Но додумать эту мысль я не успел. Потому что упал и выключился, как телевизор из розетки.

— Хельги так не мог, — раздался голос.

Я стоял на краю той самой площадки, где вокруг негасимого костра выстроились кольцом вечные чуры-истуканы. Рядом был Стоислав. Зрячий. Его ярко-голубые глаза на старом лице смотрелись непривычно и невероятно.

— Он жив? — спросил я первое, что пришло на ум.

— Гляди-ка, и впрямь не о себе первые слова, — усмехнулся старик. — Ладно с ними всё, и с мальцом, и со Всеславом. Мордатый сакс только с лавки опал, дух от него едва не отлетел от переживаний. Впечатлительный оказался, а так с виду и не подумаешь.

— Заслава перевязать надо туго, чтоб ногой не дёрнул, как в себя придёт, — продолжил я говорить о том, что считал главным и единственно важном.

— Охолони малость, гость далёкий, — выставил ладони дед, не прекращая улыбаться. — Мы пока здесь беседы ведём, там, в дому́, мига малого не пройдёт. А как воротимся — сам всё и сладишь. Чую, вернее тебя ни у кого не выйдет. Много, знать, довелось людей исцелять?

Наверное, там тоже был какой-то гипноз или что-то вроде того. Глядя в небесно-голубые чистые глаза древней души, я начал говорить. Вспоминая давно позабытые мелочи и детали, о которых, кажется, и сам не знал. О родителях, о войне, о голоде и холоде, самых ярких воспоминаниях детства. Об учёбе и работе, которых в жизни мой было больше всего. О жёнах и детях. О стране и мире. Обо всём, что знал, что видел и что оставил там, в своём прошлом будущем. Стоислав слушал невероятно внимательно и чутко, редкими вопросами подстёгивая и направляя эту скачку воспоминаний. Я только потом задумался о том, что «скачка» в том случае могла быть и от слова «скакать», и от «скачивать». Дед явно очень внимательно запоминал услышанное, анализировал и сравнивал, наверное, с тем, что уже знал до меня. Что могла знать всеведущая душа Великого Волхва, какие возможности были доступны ему — почему-то даже думать не хотелось.

А потом, будто отдариваясь за то, что узнал от меня, заговорил и он.

— Славка!

Рысьин голос начался с низкого глубокого утробного свиста-рокота, длившегося несколько секунд, потом зазвучал странный мычащий гул, и лишь к последней «а» в имени друга скорость звука вернулась к привычной, нормальной. За это время я успел увидеть по пути в тело, что стояло на коленях возле лавки, как поклонился шести старикам в белых одеяниях Всеслав. И будто по невидимой лестнице спустился из-под высоких стропил вниз. Как раз в то время, в какое я появился посреди зала. К замершей фигуре великого князя мы подошли одновременно, обнявшись за плечи. Искренне радуясь встрече. И тому, что истории суждено было продолжиться.